Чтение онлайн

Несколько ламп, подвешенных к столбам, освещали центральный проход и работниц, наматывавших на ручных веретенах пряжу на катушки. Веретена усыпляюще урчали, сонно склонялись над ними работницы, и сонно постукивали полтора десятка работавших станков, которые в слабом желтоватом свете, падавшем сверху от ламп на столбах, напоминали гигантские коконы, фантастически обмотанные многотысячными слоями разноцветных нитей, расходящихся во всех направлениях; внутри коконов, будто шелковичные черви, шевелились рабочие, ткавшие узорчатые ткани; они автоматически наклонялись, одной рукой нажимая на бёрдо, а другой делая горизонтальное движение, чтобы подтянуть сверху шнуры, и одновременно переступая ногами по педалям; со свистом, точно желтые длинные жуки, пролетали челноки через полосу пряжи и с утомительным однообразием тем же путем возвращались обратно.

Работницы все были пожилые, они окидывали проходившего по цеху Травинского апатичными тусклыми взглядами и так же сонно и автоматично продолжали ткать.

С болью в душе шел Травинский по этому полуживому цеху, с болью смотрел на агонию ручного ремесла, которое с безумным упорством пыталось бороться против чудовищ, чьи гигантские тела, заряженные могучей энергией и гудящие неодолимой мощью, виднелись через окна этих цехов.

Он спрашивал про Баума — ему указывали куда-то жестом или кивком, не отрываясь от работы, а если отвечали вслух, то даже не повышали голоса — все двигались как сонные, полумертвые, вид у всех был равнодушный и печальный; одолевало уныние этих темных, притихших, умирающих цехов, по которым шел Травинский, натыкаясь на столбы, на бездействующие станки, на людей.

Он прошел первые этажи двух корпусов — везде было запустение, уныние, сонная одурь.

Травинского, удрученного еще и собственным положением, все сильнее разбирала тоска, он потерял надежду на помощь Баума, шел с чувством человека, идущего к безнадежно больному, — эта фабрика, где когда-то трудилось до пятисот человек, а теперь числилось не больше сотни, казалась ему больным, умирающим организмом, которому даже гигантские деревья, шумевшие за окнами, словно бы пели заупокойную.

Баума-старшего он нашел в третьем корпусе, выходившем на улицу.

Старик сидел в небольшой комнатке за столом, заваленным образцами товара в виде отрезанных длинных полос.

Он крепко пожал гостю руку и подвинул ему стул.

— Давно вас не видел, — сказал Баум.

Травинский стал оправдываться заботами и делами, говорил долго, все не решаясь перейти к цели своего визита — мешало еще стоявшее в глазах печальное зрелище фабрики и такая же печаль в лице самого фабриканта, чьи поблекшие глаза то и дело невольно поглядывали в окно на фабрику Мюллера, ярко светившуюся всеми своими окнами.

Баум изредка бросал короткие реплики, он ждал объяснения причины визита.

Почувствовав это, Травинский прервал начатую было тираду.

— Я пришел к вам с просьбой, — сказал он прямо, и ему сразу стало легче.

— Извольте, слушаю вас.

Травинский вкратце обрисовал свое положение, но высказать просьбу не посмел, заметив, что Баум сурово нахмурил брови и в глазах его появилось выражение досады.

— Все мы едем в одной телеге, а вот они нас пожирают! — медленно произнес Баум, указывая на огромное здание фабрики за окном. — Чем я могу вам помочь?

— Займом или же вашим жиро на векселях.

— Сколько?

— Если я не раздобуду самое меньшее десять тысяч рублей, я пропал, — произнес Травинский тихо и неуверенно, словно опасаясь спугнуть искорку благожелательности, замеченную им во взгляде Баума.

— Наличных у меня нет, но я готов сделать для вас все, что в моих силах. Выдайте мне векселя на эту сумму — и я покрою ваш долг в этих пределах.

Травинский вскочил со стула и принялся взволнованно благодарить.

— Не за что, пан Травинский, я ведь ничем не рискую, я достаточно хорошо знаю вас и состояние вашего дела. Вот вам бланки, заполните их прямо сейчас.

Травинский был ошеломлен, это почти неожиданное уже спасенье всколыхнуло его душу; лихорадочно заполняя бланки векселей, он ежеминутно приподнимал голову и поглядывал на Баума, который то расхаживал по конторе, то останавливался у окна и смотрел на Лодзь с каким-то упрямством и суровостью во взоре.

Перед его глазами простиралась большая часть города: дома, фабрики, склады глядели в ночь десятками тысяч окон, за которыми двигались тени рабочих и машин, электрические фонари висели в сумеречном мглистом воздухе, сотни труб выбрасывали без устали клубы белого дыма, которые, будто облака, заслоняли огни и силуэты фабричных корпусов.

Баум вглядывался в панораму города, вытянув вперед голову. Росту он был такого же высокого, как сын, но гораздо худощавей и подвижней. Не любил многословия и обычно решал самые важные дела несколькими фразами. По характеру спокойный, даже чрезмерно, он подчинялся жене и детям порою до смешного, однако были у него свои пунктики, в которых он был непоколебим, — отзывчивость его славилась во всей Лодзи, и в то же время в собственном доме он был необычайно скуп.

— Какой срок вы назначите?

— Какой вам удобней, — ответил Баум, приотворяя дверь в соседнее помещение, где работали все станки.

Закрыв дверь, он сунул руки в карманы старого кафтана на фланелевой подкладке и опять принялся смотреть на город.

Зазвонил телефон — это было единственное новшество на его фабрике.

— Просят вас, пан Боровецкий, — сказал Баум.

Травинский удивленно взял трубку.

— Дорогой мой, я узнал от твоей жены, где ты. Я тут немного подсчитал, могу тебе одолжить пять тысяч рублей, но только на двухмесячный срок. Конечно, если ты хочешь, — сказал Боровецкий.

— Возьму с радостью! — горячо воскликнул Травинский. — Ты откуда звонишь?

— Из твоего кабинета, под охраной твоей жены, — был ответ.

— Подожди меня, я сейчас приду.

— Жду.

— Боровецкий хочет со мной встретиться. Вы с ним знакомы?

— Весьма поверхностно, я ведь не бываю в так называемом лодзинском высшем свете, у всех этих Бухольцев, Мендельсонов, Зальцманов, Мейеров и прочих кровососов. Знаю в лицо всех этих молодых, а тех, кто постарше, встречаю иногда у Михаля, где мы собираемся; когда-то, правда, мы все жили дружнее, но это было давно, когда в Лодзи еще уважали порядочность и не было миллионеров. Да, то были времена, о которых вы, молодые, и понятия не имеете. Самыми крупными лодзинскими фирмами были тогда моя да Гейера-старшего. Про пар, машины, электричество, векселя, подделки, банкротства, умышленные пожары никто и слыхом не слыхал.

— Однако то, что мы видим теперь, было неизбежно.

— Знаю, что неизбежно, что старый порядок всегда должен уступать место новому, а впрочем, что об этом говорить! — махнул Баум рукою и стал проверять векселя.

Бессильная злоба внезапно захлестнула его сердце, да так сильно, что горло перехватило, — подписав векселя, он довольно долго молчал.

— Вы торопитесь?

— Да, пойду, мне остается только еще раз от всей души поблагодарить вас за помощь.