Чтение онлайн

Господствовали два языка: на французском говорили почти все молодые и старые еврейки и небольшая горсточка полек; на немецком большинство мужчин — евреев, немцев и поляков.

Лишь кое-где негромко звучал польский язык, на котором беседовала группа инженеров, докторов и других специалистов, достаточно известных для того, чтобы быть приглашенными к Эндельманам, но занимающих в обществе миллионеров не столь видное место, чтобы задавать тон в гостиной.

Эндельман вскоре вернулся, перед ним шел лакей, неся на серебряном подносе бокалы и серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду.

Эндельман подрезал проволочки и, когда пробка выскочила, сам стал наливать искрящийся напиток и подавать гостям.

Мендельсон пил медленно, смакуя вино как знаток.

— Недурно, спасибо тебе, Эндельман.

— Еще бы! Одиннадцать рублей бутылка.

Десятка полтора стульев, табуретов и низких кресел образовали полукруг, в центре которого восседал Шая, как король среди придворных и вассалов: он расстегнул кафтан, так что полы свесились до полу, открывая атласный жилет, из-под которого торчали два белых шнурка, и сидел, положив ногу на ногу, так, что носок его сапога был на уровне голов окружавших его господ, которые при каждом его слове смиренно склонялись, прерывая свою речь на полуслове, когда он говорил, и ловили каждый взгляд его блестящих черных глаз под красноватыми веками, каждое движение худой желтой руки с обгрызанными ногтями и костлявыми пальцами; он поглаживал длинную седую бороду и коротко остриженные седые волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа.

Лицо Шаи, худощавое и невероятно подвижное, имело шафранный оттенок, горбатый, длинный нос нависал над верхней губой, запавшей из-за отсутствия передних зубов.

Говорил Шая медленно, подчеркивая каждую фразу и морща очень выпуклый, прорезанный глубокими бороздами бледный лоб со впалыми висками.

Его двадцати миллионам изъявляли почтение и рабскую покорность жалкие единичные миллионы и ничтожные сотни тысяч рублей; его обступили согласным, дружным хором евреи, немцы и поляки; перед его всевластным могуществом, оказывавшим гипнотическое действие даже на самых здравомыслящих, исчезала расовая вражда, ненависть конкурентов, личная неприязнь, перед этой щукой все чувствовали себя пескарями и с тревогой ждали, скоро ли она изволит их проглотить, как определял Давид Гальперн отношение мелких фабрикантов к Шае; но нынче Шая был настроен благодушно, о делах не хотел говорить и начал кое над кем подшучивать.

— У тебя, Кипман, такое брюхо, будто ты туда упрятал штуку ситца.

— Зачем мне прятать штуку ситца в брюхо, если я болен и скоро еду в Карлсбад?

Так беседовали лодзинские миллионеры, а в гостиной становилось все оживленнее, каждую минуту прибывали новые гости.

Пани Эндельман с большим искусством исполняла роль хозяйки дома, муж деятельно ей помогал, и ежеминутно слышалось его пронзительное «а?».

Шелест шелковых платьев, громкие голоса и шепот, запахи духов и цветов создавали праздничную атмосферу в этой просторной гостиной, одной из самых роскошных в Лодзи.

Общество разбивалось на группы, терявшиеся в огромном помещении, среди обилия мебели, и в нескольких соседних будуарах.

Гостиная была угловая, окна выходили в сад, за которым, словно столбы, торчали фабричные трубы.

Желтые шелковые шторы не пропускали солнечный свет, гостиная была погружена в золотистый полумрак, в котором туманно поблескивали рамы картин на стенах, бронзовые украшения мебели и блестящая шелковая обивка стен с вышитыми бледно-зелеными веточками и цветами весьма изящного рисунка; бледно-зеленый бордюр с вышитыми золотом цветами словно обрамлял стены и служил каймою для потолка, на котором была роспись, изображавшая сцену в духе Ватто: луг, растрепанные деревья, ручеек, серебряной лентой вьющийся средь усеянной цветами травы, где паслись овечки с голубыми ленточками на белых пушистых шеях, и кучка пастушков и пастушек, в париках, в коротких платьях, танцевала кадриль под звуки форминги, на которой играл рыжий фавн.

В углу гостиной красовалась изящными формами бронзовая Диана из Фонтенбло среди белых и пурпурных роз, которые причудливыми побегами вились по мраморному постаменту и расцвечивали яркими красками пепельно-зеленоватый тон бронзы. На таком вот фоне и восседал Мендельсон в обществе других фабрикантов.

Вдоль стен стояло несколько гарнитуров мебели в строгом стиле Людовика XIV, белых с золотом, с обивкой, разрисованной или вышитой в бледно-зеленых тонах, над ними висели ряды картин, в большинстве очень ценных, так как у Эндельманов была недурная коллекция, собранная не столько со знанием дела, сколько со страстью; кроме этой мебели, было немало всякой другой в разных стилях, множество столиков, инкрустированных и обитых тканью, китайских креслиц из позолоченного бамбука с аппликациями из разноцветного шелка, позолоченных жардиньерок с цветущими растениями; в мраморном стильном камине горел буйный огонь, отбрасывая кроваво-золотистый отблеск на нескольких юных девиц, среди которых сидели Ружа и Меля.

Пани Эндельман, в роскошном платье из темно-вишневого бархата, украшенном по моде имитациями драгоценных камней на корсаже, скрывавшем пышный бюст, подошла к Руже.

— Если вам скучно, могу прислать к вам Бернарда.

— А нет ли у вас кого-нибудь позабавней?

— Он уже вам надоел?

— Он хорош в будни, но в такой торжественной обстановке мне хотелось бы чего-нибудь другого.

— Могу привести Кесслера или Боровецкого.

— Пан Боровецкий тоже пришел? — встрепенулась Ружа, которая только что видела в гостиной пани Ликерт.

— У нас вся Лодзь собралась! — самодовольно произнесла хозяйка дома, и на ее вывернутых губах, похожих на стоптанные подошвы, расцвела улыбка, с которой она и удалилась величественной походкой, в ореоле завитых, с проседью волос, сколотых брильянтовыми шпильками; ее крупное расплывшееся лицо с тонким, изящным носом и маленькими, сильно подведенными черными глазками сияло гордостью.

Она успевала со всеми поговорить, быть везде, но то и дело посматривала на большой, закрытый холстиной мольберт, стоявший у одного из окон, и на вопросы, что там спрятано, таинственно отвечала:

— Сюрприз! Чудо! Пан Эндельман! — громко звала она мужа, который спешил на ее призыв и, держа ладонь у уха, выслушивал женины распоряжения и торопился их исполнить без промедления.

В буфетной, устроенной в одной из соседних комнат, расположились десятка полтора мужчин во фраках, среди них были Боровецкий с Травинским и Мюллером-старшим, который, раскрасневшись больше обычного, громко разговаривал и, небрежно сплевывая на пол, ругал евреев, так как его раздражала роскошь Эндельманов и их великосветские замашки. Боровецкий подкручивал усы и тупо усмехался, а Травинский поглядывал в открытую дверь на свою жену, которая в этот вечер впервые появилась в лодзинском высшем свете и, сидя в кружке женщин, затмевала всех своей аристократической внешностью и изысканной простотой наряда.

Вероятно, ей было скучно слушать пошлую женскую болтовню — коротко отвечая на вопросы, она разглядывала картины и другие произведения искусства, украшавшие гостиную; море шелков, кружев, бархата, сверкавших несметным множеством драгоценных камней, которые играли всеми цветами радуги, прелестные женские головки, окруженные всем этим великолепием, как бы служили для Травинской роскошной рамой, в которой красиво выделялось ее до верха застегнутое и стянутое в талии золотым пояском белое платье.

— Кто эта прелестная дама? — спросил Гросглик.

— Это моя жена.

— А! Так я вас поздравляю, истинный ангел, четырежды ангел, а не женщина! — воскликнул банкир и заставил Травинского представить его.

— Пан Боровецкий, вы, наверно, многих дам тут не знаете? — спросил Бернард.

— Да, вы правы. Но, может быть, вы меня представите?

— Сегодня это моя обязанность.

Он взял Боровецкого под руку, и они вместе вошли в гостиную, где длинноволосый маэстро уже пробовал рояль, только что принесенный из соседнего будуара.