Чтение онлайн

— Вильчек! — сладко протянул Малиновский, столь же сладко поглядывая на Стаха.

— Придется на вас намордники надеть, того и гляди, покусаете друг друга.

— Сейчас я вам расскажу что-то очень интересное, только не перебивайте! — воскликнул Шульц, наливая всем по второму стакану чая. — Мне это нынче сообщил Рек, который приехал из Сосновца от Дюльмана.

— Любопытно, что нового можно еще сообщить об этой скотине.

— Сейчас узнаешь. Месяц назад посетил Сосновец проездом некий граф. Дюльман, бывший свиноторговец, бывший обер-кельнер из Катовиц и бывшая каналья, пригласил графа, и не токмо пригласил, но распорядился к его приезду соорудить триумфальную арку, заказал, чтобы из Берлина специальным поездом доставляли роскошные обеды, да еще сам стаскивал с графа сапоги — он, видите ли, надеялся с помощью графа получить какой-то прусский орден. Граф у него прожил во дворце целых три дня и отбыл в фатерланд. Несколько дней спустя после его отъезда Дюльман посылает за Реком — тот служит техником в столярном цехе на его фабрике. А когда Рек является, Дюльман приказывает ему сделать рисунок богато отделанного сундука. Рек изобразил нечто вроде большущего гроба, по его рисунку сундук изготовили в Берлине и привезли Дюльману. И этот идиот, в присутствии своей семьи и всех своих инженеров, водрузил сундук посреди гостиной, а в сундук поместил кровать со всей постелью и всеми вещами, коими пользовался граф, запер сундук на ключ и велел прибить на нем бронзовую таблицу с немецкой надписью:

«В этом сундуке находится кровать с постелью, и на этой постели, и на этой кровати в такой-то день года тысяча восемьсот такого-то изволил трижды спать его сиятельство граф Вильгельм Иоганн Зомерст-Зомерштейн».

— Но это же фарс, этого не может быть! — послышались голоса.

— Я Реку верю, он никогда не врет.

— Но это глупость несусветная!

— Как вам угодно! Просто экс-свиноторговец был потрясен благосклонностью графа.

— Что ж, вполне возможно, а разве в Лодзи мало случается смешных историй с миллионерами! Все в мельчайших подробностях знают историю поединка Станислава Мендельсона с инженером Мышковским.

— А Кнаабе разве не смешон? А старик Лер, который, когда бывает в ресторане и кто-нибудь громко позовет: «Кельнер!», невольно вскакивает с места, потому что когда-то сам был кельнером. А Цукер еще моей матери приносил на дом и продавал обрезки с фабрики. Лер, например, умеет только подписаться, но посетителей принимает всегда с книгой в руках, причем лакей подает ее уже открытой, так как были случаи, что Лер держал при гостях книгу вверх ногами.

— Каждый волен поступать, как ему заблагорассудится, не понимаю, почему надо насмехаться.

— Но также каждый волен смеяться над глупостью.

— Это ты, Вильчек, себя защищаешь, ведь и над тобой смеются, над твоей челкой, над духами, над твоими цепочками и перстнями, над твоим дешевым шиком.

— Дураки надо всем смеются. Но по-настоящему смеется тот, кто смеется последний.

— И ты, когда станешь миллионером, конечно, надеешься посмеяться над всеми нами.

— Потому что вы достойны смеха.

Тут Гальперн, пожав всем руки, ушел — ему не нравилось, когда молодежь дерзко высмеивала фабрикантов.

— Почему же, Вильчек? Объясни-ка нам, чтоб мы поняли.

— Потому что смех ваш фальшивый, вы издеваетесь от злости, что у самих нет ни гроша, а у них миллионы.

— Тоже новость! Я-то думал, вы скажете что-нибудь новенькое, а если только об этом речь, уж лучше помолчите.

— Господа, прошу минуту тишины, есть важное дело! — возвысил голос Малиновский. — Юзеку Яскульскому к завтрашнему вечеру надо иметь сто рублей, и он просит всех нас одолжить ему эту сумму — он будет выплачивать ее по десять рублей в месяц. Деньги эти для него — вопрос жизни и смерти; вот и я от своего имени прошу всех оказать товарищескую помощь. За уплату долга я ручаюсь.

— Даешь в залог свое изобретение?

— Вильчек! — раздраженно воскликнул Малиновский, ударив кулаком по столу. — Давайте сделаем складчину, господа! — прибавил он уже мягче, выкладывая на стол пятирублевку, все, что у него было. Шульц положил еще пять рублей, Блюменфельд — десять.

— Чего не хватит, добавлю я, сегодня, правда, у меня денег нет, но я завтра займу, — сказал Горн. — Ну-ка, Вильчек, давайте рублей двадцать.

— Слово чести, у меня при себе и трех рублей нет, запишите за мною пять рублей.

— Ловко выкрутился! — пробормотал Горн.

— На него не рассчитывайте. Вам, Горн, придется одолжить восемьдесят рублей — здесь всего двадцать, но деньги нужны непременно до шести часов вечера.

— Не сомневайтесь, пан Юзеф, приходите ко мне.

Юзеф со слезами волнения благодарил всех, кроме Вильчека, который, презрительно усмехаясь, все быстрее кружил по комнате. Деньги-то у него были, но он никогда никому не давал в долг.

— Для чего тебе нужно целых сто рублей? — спросил он у Юзека.

— Раз ты ничего не даешь, нечего спрашивать.

— Передай матери от меня привет.

Юзек на это ничего не ответил, он был зол на Вильчека, хорошо помня, сколь многим тот обязан их семье; к тому же Юзек торопился домой, спешил принести радостную весть — деньги нужны были для его матери, которой некий пекарь согласился сдать в аренду лавочку, но под залог ста рублей. Все же это было бы какой-то гарантией от голодной смерти, грозившей всей семье, — при лавочке они имели бы даровое жилье и получали бы определенный процент с выручки. Юзек поспешно вышел, но тут же возвратился и шепнул Малиновскому:

— Адась, одолжи мне на несколько дней то письмо, я тебе его не испорчу.

— Можешь взять насовсем, мне оно не нужно.

Юзек поцеловал друга и побежал.

Общество притихло.

Блюменфельд настраивал скрипку, Горн пил чай, Шульц наблюдал за Малиновским, как тот с неизменной своей улыбкой рассматривал алгебраические формулы, которые чертил карандашом на салфетке, а Вильчек все расхаживал по комнате, размышляя о завтрашнем выгодном деле, что должно было поставить его на все четыре ноги, и окидывал товарищей ироническим, снисходительным взглядом, исполненным жалости, но еще больше — презрения; временами он приседал со стоном и на минуту снимал то одну, то другую франтовскую лакированную штиблету; они были такие тесные, что бедняге становилось невтерпеж. Вообще одет он был с пошлым щегольством конторского клерка.

— А знаете, Шульц, я случайно открыл тайну вашего Кесслера-младшего! — заявил Стах, надев штиблету и продолжив хождение по комнате.

— О, у вас способности настоящего сыщика.

— Потому что я наблюдателен.

— Да, иной раз зоркость приносит пользу!

— Эй, Малиновский! — окликнул Вильчек, опять присаживаясь, — от узких штиблет ноги прямо горели.

— Ну что ж, похвались своей сноровкой и проницательностью, мы будем терпеливо слушать, а тем временем и ботиночки, может, помягче станут, — издевался Адам.

— Вчера утром на Всходней улице я встретил прехорошенькую девушку и пошел за ней, чтобы получше ее рассмотреть, — лицо показалось мне знакомым. Она подошла к дому на Дзельной и скрылась во дворе. Я немного огорчился, ищу сторожа, чтобы расспросить про нее, и вдруг натыкаюсь на молодого Кесслера, он тоже входит в ворота. Мне это показалось подозрительным — известно ведь, что Кесслер не дает проходу девушкам. Я подождал возле дома и через несколько минут таки дождался — Кесслер вышел, да не один, а с той девушкой, только теперь она была так разодета, что я с трудом ее узнал. Они уселись в экипаж, который ждал чуть поодаль, и поехали по направлению к вокзалу. Ты, Малиновский, должен знать эту девушку.