Чтение онлайн

Людьми овладело странное чувство, им почему-то трудно было примириться с простым фактом смерти.

В конторах, в мастерских и на фабриках стали возникать легенды о жизни Бухольца, о его миллионах и о его удаче; темная масса рабочих не понимала, что залогом успеха была его железная беспощадная воля, которая покоряла всех и вся, и своего рода гениальность; толпа видела лишь результат — огромное богатство, возраставшее у них на глазах, в их, так сказать, присутствии, меж тем как у них по-прежнему не было ни гроша.

Про Бухольца выдумывали всяческие небылицы. Одни утверждали, что у него была фабрика фальшивых денег, другие, еще более невежественные, недавно выбившиеся из безземельных крестьян в рабочие, клялись и божились, что ему помогал сам дьявол, а иные даже готовы были присягнуть, что видели на его голове рога и что сам он, дескать, был дьяволом, — поверить в обычную смерть, такую, которая уносит каждого человека, они никак не могли.

Однако известие было правдивым. Любой мог в том убедиться, сходив во дворец Бухольца и зайдя в большой вестибюль, превращенный в траурную часовню, — его стены обили черным сукном, усеянным серебряными слезами, Бухольц лежал на невысоком катафалке среди пальм, цветов и больших восковых свеч, пламя которых колебалось от звуков печальных песнопений, беспрерывно исполняемых хором церковных певчих.

Покойник дожидался похорон, а тем временем был приманкой для любопытных, которые шли толпами посмотреть, каков он, этот легендарный Бухольц, владыка десятков тысяч судеб, миллионер!

С чувством тревоги и непривычной тихой печали люди стояли вокруг мертвого властелина, который спокойно лежал в посеребренном гробу с окаменевшим синим лицом, сжимая в руках черный крест.

Лицо его было обращено к распахнутым настежь дверям, и казалось, что глубоко запавшие глаза глядят сквозь почернелые веки на парк, на фабричные стены, на дымящиеся грубы, на бывшее его царство, на весь этот мир, извлеченный его волею из небытия, мир, который продолжал жить полной жизнью, — слышался стук машин, свистки и пыхтенье локомотивов, подвозивших и увозивших вагоны, бурлило гигантское производство, сочетавшее достижения мысли и покоренную материю, производство, наполнявшее своим шумом огромные фабричные здания.

Две силы противостояли одна другой — мертвый человек и живая фабрика.

Ее создатель и покоритель сил природы превратился в их раба, а из раба — в жалкое отребье, из которого они же выжали все силы, до последней капли крови.

Кнолль, приехавший в субботу, как и говорил Бухольц, уже не застал тестя в живых. Он поручил заняться похоронами одному из своих помощников, а сам углубился в дела фирмы.

Во дворце воцарилось уныние. Весь этаж, который прежде занимал покойник, теперь совершенно опустел.

Вдова, как обычно, сидела целые дни с чулком в руках, только теперь она чаще прежнего ошибалась, теряла петлю и распускала вязанье, чаще впадала в глубокую задумчивость, чаще смотрела в окно, и порой в ее блеклых, угасших глазах даже поблескивала слеза, — тогда она принималась тихо бродить по пустым комнатам, спускалась вниз и с тревогой и удивлением всматривалась в мертвое лицо мужа, потом возвращалась к себе еще более притихшая, еще сильнее пришибленная одиночеством и искала утешения и забытья в молитвах, которые повторяла вслед за горничной, читавшей их вслух.

В часы завтрака и обеда она, по многолетней привычке, принаряжалась и ждала мужа, однако он не появлялся, и она опять возвращалась к молитвам и чулкам, тревожно прислушиваясь к доносившимся унылым причитаньям, песнопеньям или к крикам попугая, — он беспокойно носился по комнате и, цепляясь то за портьеры, то за мебель, хриплым голосом выкрикивал:

— Болван! Болван!

Похороны состоялись только через неделю, да такие похороны, каких Лодзь еще не видывала.

Все большие фабрики в тот день остановились, и всем работавшим на них было велено участвовать в похоронной процессии.

Пиотрковская улица на протяжении нескольких верст была запружена народом — над темным человеческим потоком плыл в обрамлении золотых шнуров и горящих свеч огромный катафалк, под балдахином которого, украшенным пальмовыми ветвями, стоял, весь в цветах, серебряный гроб.

Впереди процессии, на фоне серых домов и голубого неба, реяли, словно стая разноцветных птиц, увитые траурным крепом хоругви церковных братств, различных товариществ.

Длинная процессия церковного причта, певчих и сводный фабричный оркестр возглашали мрачный гимн смерти; скорбные пронзающие душу звуки поднимались над волнующимся морем голов, к заполненным публикой балконам и окнам, к застывшему средь лазурной бездны солнцу.

Процессия двигалась очень медленно из-за скопления народа, а он все прибывал, вливаясь потоками из боковых улиц.

За гробом шли члены семьи, за ними служащие главной администрации и управляющие многочисленных поместий, затем двигались шеренги рабочих, построенных по цехам и полу — отдельно мужчины и женщины, работники ткацких, прядильных цехов, аппретур, красильных цехов, печатных, отделочных, складов и так далее со своими инженерами, техниками, мастерами.

Прочая толпа в несколько десятков тысяч состояла из рабочих других фабрик и почти всех лодзинских фабрикантов.

— Когда ж это закончится! — то и дело повторял Шая Мендельсон своему сыну и друзьям, ехавшим с ним в карете за похоронной процессией, и, хмуря брови, бросал тревожные взгляды на качающийся над головами балдахин; понурясь, Шая нервно теребил свою бороду, затем опять впивался лихорадочным взором в гроб, где лежал его враг и конкурент.

Смерть эта его не радовала, хотя он не раз всей своей фанатично ненавидевшей душой желал ее, не радовало его то, что наконец он может безраздельно царить в Лодзи, — да, Бухольц умер, но фабрики-то его остались, притом в душе у Шаи зашевелилась не то печаль, не то сочувствие, смешанное с безотчетным страхом.

Он вдруг ощутил вокруг себя странную пустоту — ведь вместе с Бухольцем умерли в нем самом порывы зависти, столь долго лелеемой и подкрепляемой постоянным соперничеством.

Теперь ему некого было ненавидеть!

Шая сам удивлялся своим чувствам, не понимая своего состояния, не умея его определить.

«И это Бухольц!» — мысленно повторял он, взирая на гроб с глубоким огорчением и тревогой.

— Послушай, Мендельсон, ты знаешь, что творится с хлопком?

— Какое мне дело, Кипман, говори об этом со Станиславом.

— Да нет же, ты почитай правительственную газету! — настаивал Кипман.

— Мне сегодня нездоровится, мне грустно, а ты мне толкуешь про хлопок.

— Чего тебе грустить! Бухольц был старше тебя, вот он и умер, а ты еще долго будешь жить.

— Оставь, Кипман, зачем говорить о неприятном! — досадливо пробормотал Шая, устремив взгляд на море голов, затопившее улицу.

— Станислав, где Ружа?

— Она едет с Грюншпанами, прямо за нашей каретой.