Чтение онлайн

Из кухонного окна он проследил, как из узкой подъездной аллеи вырулил задом ее новый сверкающе-серебристый «седан».

Взяв горячую тарелку из духовки, Девейни повторил про себя: здорово, что Нуале так нравится ее работа. Конечно, у них стало лучше с финансами, и он гордится тем, что она лучший аукционист в этой части графства. Но ему неприятно, что у нее не хватает времени на музыку; ему не по душе ее настойчивое требование, чтобы дети добивались того, что, по ее мнению, «наиболее полезно». При всей ее проницательности в отношении людей, желающих приобрести собственность, он порой чувствовал, что его она более не понимала — или не хотела понять. Музыка была единственным, за что он был готов умереть. Он не имел ничего ценнее мелодий и историй, собранных во время многочасовых чаепитий в обществе стариков с загрубевшими руками и в отвисших на коленях брюках, которые мылись не чаще, чем раз в неделю. Он подумал о пустующих руинах крытого соломой дома, демонстрируемого Нуалой нынешним вечером, и о той чистейшей культуре, что умаляется всякий раз, когда хоронят кого-нибудь из старых музыкантов. Будучи моложе, он частенько пускался в дорогу за несколькими новыми мелодиями Кристи Махона, храни Бог его душу, — старого капризного скрипача, у которого хватало времени — и главное терпения — садиться и повторять с ним какой-нибудь мудреный кусок, пока тональность и рисунок не будут схвачены верно. В их музыкальном товариществе было нечто, не объяснимое словами, и, слава богу, им не приходилось подыскивать слова; за них это делала музыка. Когда музыка и поэзия своим сокровенным звучанием противились смерти и отчаянью, одинокая дикая мелодия уносила его куда-то за пределы жизни. Музыка связывала его и детей с радостями и болью прошлого, слишком легко забытого, отвергнутого.

Девейни вспомнил о детях. Их первенец, Орла, чье имя означало «золотая», была белокурой, как и мать, уравновешенной и смышленой. В свои семнадцать Орла уже лидировала в диспутах, она бы стала прекрасным президентом, подумал он, а затем поправился — зачем ей такая декоративная должность? Еще несколько лет, и из нее получится хороший премьер, куда лучше гребаных сорок, что сегодня правят страной.

Патрику, чьи темные волосы напоминали его собственные, когда он был мальчишкой, — пятнадцать. Он только-только превратился из веселого говорливого мальчугана в узкоплечего молчаливого тинейджера, чья жизнь вращается вокруг новейших компьютерных игр и спортивной одежды. Девейни чувствовал, что за последние два года значительно потерял в глазах сына. Это неизбежно, полагал он, вспоминая, как и его собственный отец когда-то подвергся сходному «понижению в статусе». Раньше Патрик проявлял некоторый интерес к скрипке, но у него не было gr'a [3] , «жажды и голода к музыке», что сделало бы его по-настоящему увлеченным.

Младшая дочь, Рошин, которой только-только сравнялось одиннадцать, пока остается загадкой. Рошин до сих пор называет его папочкой, как и тогда, когда была маленькой. Из всех троих, пожалуй, она больше всех ценит его общество. Поскольку Рошин — самая младшая, он ощущает свое старение в основном по ее взрослению.

У Патрика сегодня был футбол, а Орла и Рошин в своих комнатах делали уроки. Расположившись на кухне в одиночестве, Девейни под угасание вечерних огней попивал тепловатый чай из кружки. Он всегда был беспокойным, но с тех пор как года полтора назад бросил курить, его чувства обострились. «Это прекрасный новый дом, — сказала Нуала, — давай не будем обкуривать его сигаретами». Он уступил, отчасти — потому, что ему так или иначе следовало бросить курение, отчасти — чтобы сохранить мир. Но отделаться от привычки оказалось дьявольски сложно, и сейчас он хотел бы видеть рядом с собой сигарету в пепельнице и ощущать дым, заполняющий легкие. Вместо этого он выпил еще чаю, посмотрел в окно, представляя себе Данбег — в несколько милях вниз по озеру. Даже странно, как много он знал обо всех людях в городе! И хотя он работал в детективном отделе Лугрея, что в пятнадцати милях отсюда, полицейский в маленьком городке — вроде священника: выслушивать и хранить личные тайны — часть его работы, нравится это или нет. Конечно, обоюдно. Горожане тоже о нем все знали или думали, что знают. Они знали, что он следит за порядком на своем участке еще более добросовестно, чем в течение предшествующих семи лет службы в отделе убийств Корка. Многим было известно, что недавний перевод в Лугрей — не его идея.

Но никто из них никогда бы не догадался, какой поворот судьбы привел его туда. Вновь и вновь переживая каждую секунду того рокового расследования, сам Девейни никогда не мог осознать происшествие в полной мере. Сознательно или инстинктивно взял он на себя ответственность за смерть двоих людей? Один был мерзкий тип Джонни Камфорд, подозреваемый в убийстве, замучивший и забивший до смерти пожилую пару в их собственном доме. Другая — семилетняя девочка, Джулия Мэнген, дочь тогдашней подружки Камфорда. Однажды вечером, по пути домой, Девейни заметил, как Камфорд, выйдя из паба и сев в свою машину, двинулся куда-то вдоль причала. Девейни последовал за ним, не ожидая, что ублюдок станет отрываться. Девочка же была столь мала, что он даже не разглядел ее в машине. Уже за городом Камфорд, пропустив поворот, врезался в каменную стену.

Хотя Девейни не пострадал, на время расследования аварии его отправили в принудительный отпуск по здоровью. Его ни в чем не обвинили, но по окончании отпуска предложили выбрать между Лугреем и увольнением из полиции. Он выбрал перевод, который, по сути, был понижением, ибо не видел иного выхода. Во время вынужденного отпуска музыка стала его утешением, единственным, что заслоняло мысленно постоянно прокручивавшуюся картинку: он приближается к безмолвной разбитой машине и содрогается при виде покалеченного тела ребенка на сиденье пассажира. Вот почему Нуале так не нравится его игра, подумал он, его музыка возвращает ее в то ужасное время. Однако она не догадывается, что, воспроизводя вновь и вновь одну и ту же последовательность нот, он обретает нечто вроде облегчения. И это облегчение — а не семья и не работа — единственное, что спасает его от почти смертельных в своей тяжести терзаний совести.

Допив из кружки остатки чаю и встав, чтобы положить кружку в раковину, Девейни осознал: последнюю пару дней его изводила еще одна забота, прокручивавшаяся в голове. Он извлек из соснового буфета скрипку. Она помещалась не в новомодном пластиковом футляре, по в старинной деревянной коробке, широкой на одном конце и узкой на другом, по размеру и форме похожей на миниатюрный гроб. Он всегда думал об инструменте как о скрипке Кристи. Старик играл на ней, пока артрит не искалечил его пальцы. Натерев канифолью смычок, Девейни взял скрипку и бегло проиграл первую часть одной трудной мелодии, запоминая ноты, зная, что, когда он затвердит все пассажи, его пальцы запомнят нужные позиции. Он исполнял неподдающуюся фразу снова и снова, пока не остановился на очередном повторе. Музыка, потоком разливавшаяся из-под его смычка, оборвалась, будто скрылась в скалистой расщелине.

Точно так же он прорабатывал сложные случаи, упорно анализируя их с разных точек зрения. Нет сомнения, что в деле Осборна должен быть хоть какой-то намек на разгадку. Это убеждение еще более укрепил сегодняшний — перед уходом из офиса — странный разговор со старшим полицейским офицером.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

Девейни просунул голову в кабинет старшего офицера Бойлана лишь после того, как надел пиджак. У Бойлана было исключительное неприязненное отношение к детективам с закатанными рукавами. Не сформулировав за всю жизнь ни одной оригинальной мысли, Брей Бойлан обладал редким умением «политического маневрирования», что и привело его туда, где он сейчас находился. Его офис куда как отличался от стандартного кабинета старшего офицера отдела расследований. Хорошо сшитыми костюмами и ухоженными ногтями Бойлан всегда выделялся среди коллег; он обладал внешностью актера, исполняющего именно ту роль, которую от него ожидают. Девейни повидал немало проницательных, способных детективов, лишаемых продвижения по службе, ибо в глазах начальственных «шишек» они не соответствовали имиджу современного полицейского. Но такие козлы, как Бойлан, всегда были «на коне» — будто герои какого-нибудь гребаного фильма. До сих пор Бойлан обращался с Девейни бережно, опасаясь, что тот может «сломаться». И поручал ему лишь простейшие расследования — в основном чтобы держать загруженным. В участке Лугрея это знали все.

— А, да, входите, пожалуйста, — сказал Бойлан, даже не пытаясь подняться и предложить стул, подчеркивая таким образом различие в рангах. Дабы подчеркнуть свою значимость, старший офицер изображал увлеченное чтение массивного межведомственного доклада. В конце концов он взглянул на Девейни и обратился к нему с озабоченным видом:

— Я хотел сообщить, что, возможно, вам придется некоторое время работать без напарника. Это еще в процессе, и я дам вам знать, как только все формальности будут завершены.

Напарник Девейни отметил свой уход на пенсию две недели назад.

— Напомните еще раз, над чем вы работаете на данный момент.

— Разбой в Тинаге и стрельба в Киллиморе.

— Хорошо, хорошо, — сказал, кивнув, Бойлан.

Девейни ощущал себя последним болваном, вызванным на ковер. Он думал: «Тебе-то следует знать, что я тут занимаюсь всей рутиной».

— Я слышал, Хью Осборн появлялся сегодня в Драмклеггане, — сказал Бойлан. — Я думаю, вы знаете, что его дело передано оперативной группе в Дублин.

Девейни остался невозмутимым:

— Да, сэр, я об этом слышал.

— У них есть ресурсы, пусть они этим и занимаются. Мы теперь в стороне. — Девейни продолжал молчать. — Как бы выглядело, если бы один из моих офицеров оспорил такое решение?

Вот это уже было больно.

— Такое расследование — не по их профилю, — сказал Девейни. И тотчас осознал свою ошибку, но было слишком поздно. — Там ребенок…

Бойлан оборвал:

— Вы оставите это расследование. — Голос старшего офицера был спокоен, но лицо слегка побледнело. — Вы понимаете?

Его глаза буравили глаза Девейни, осмеливающегося возражать прямому приказу.

— Я понимаю, — согласился Девейни. Забавно, что Бойлан первым отвел глаза. — Если это все, сэр…

— Да, все.

Бойлан развернулся на стуле и возвратился к фундаментальному докладу.

«Хрен с ним, с этим Бойланом», — думал Девейни, пока тащился обратно по коридору. Вернувшись в отдел расследований, он заметил на краешке своего стола дело Осборна. Кто-то донес об этом старшему офицеру. Оглядевшись и обнаружив, что в офисе он один, Девейни как бы ненароком отправил объемистое дело себе в сумку.