Чтение онлайн

Что читаешь?

Ницше, - лениво отвечает она.
– «Человеческое, слиш­ком человеческое».

А я прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы не рассме­яться.

Женщина, Ницше и кот. Какое красивое и нелепое зре­лище.

Где наши антагонисты?

Отправились пить.

Они так и сказали? Мы отправились пить?

Нет, они сказали: «Мы пойдем пройдемся по весне».

Тогда - да, бухать.

Какое-то время я сосредоточенно вслушивался в тишину.

А почему ты не спрашиваешь, зачем я лечу в Москву?

Прочитала в Интернете, что тебя номинируют на пре­мию.

Боже, храни Интернет.

Надеюсь, ты победишь.

Я в этом убежден. Полоса неудач осталась позади.

Ну, с Богом!

К черту! То есть... да... спасибо.

Отложив книгу в сторону и согнав с груди кота, Соня спросила:

Хочешь, мы, когда ты вернешься, устроим шикарную вечеринку.

Кто мы?

Ну я, ребята, Танилюк... Кстати, он ко мне приставал.

Это в его репертуаре.

И почему-то он решил очернить тебя в моих глазах.

Я привык к предательству Танилюка, оно меня не трога­ет. И он всю жизнь зарится на моих женщин.

Разве я твоя женщина?

– Нет. Но ведь он-то об этом не знает.

Я молчу, собираясь с мыслями.

– Танилюк несчастный человек. Он считает, что я живу лучше, что удачливее... Я не больно-то далеко от него ушел, но ему кажется: вот будь я на его месте! Когда я работал в те­атре, он хотел играть мои роли. Из театра я ушел, он получил половину их, но несчастным быть не перестал. Потому что в моей одежде ему неуютно. Его проблема в том, что не знает, чего он хочет, поэтому хочет того, чего хочу или чем обладаю я. Вот и все.

Жалеешь его?

Конечно.

А вот он, - Одри кивает в сторону книги, - пишет, что жалость унижает.

Кого?

Что кого?

Кого унижает? Того, кого жалеют, или того, кто жалеет?

– Наверное... обоих...

Ясно. Учту. Только вот что хотелось бы уточнить...

Но она не дает мне договорить:

Хочешь со мной переспать?

Слегка опешив, я отвечаю:

– Хочу.

Что мешает?

Твой вопрос: «Хочешь со мной переспать?» Так нельзя.

Почему?

– Не знаю. Я старомоден. Нужны отношения, порыв, обо­юдное влечение... А не просто так... Словно закурить предла­гаешь.

Одри снова берет книгу.

– Тогда не мешай мне читать. И счастливого пути.

30.

В Москве, особенно в метро, масса узкоглазых лиц азиат­ского происхождения. Прямо второе нашествие монголо-та­тарского ига. Победное возвращение Чингисхана.

И много ментов. На каждом шагу. По три-четыре челове­ка. Порой с автоматами. Вспоминается шутка конца девяно­стых: «Зачем милиционерам раздали автоматы? Чтобы у них никто пистолеты не отнял».

Обидно и смешно, что милиционеры, в основной своей массе, физически совершенно не развиты. С куриными ощипанными шеями. Форма на них болтается, как на ого­родном пугале. Но наделенные властью они идут, шагают по Москве, как по двору своего родного Мухасранска.

Все говорят, в Москве бешеный темп и злые замкнутые люди. Я второй день в Москве. Люди как люди. И никто нику­да не торопится. Живу в Президент-отеле. Роскошный но­мер. В телевизоре семьдесят каналов. В прихожей холодиль­ник и сейф. В ванной комнате белый махровый халат. В ком­нате диван таких размеров, что на нем спокойно уляжется половина футбольной команды. За окном над смирной рекой церетелевский Петр Великий, со свернутым трубочкой по­стером в руке.

Сегодня вечером церемония награждения. А пока я гуляю по столице - ем блины с икрой (их тут делают на каждом ша­гу), запивая березовым соком. Светит солнце. И на душе светло. По-моему, я даже улыбаюсь встречным людям. Хотя нет, показалось. Но я готов улыбнуться в ответ. Вчера, лишь только поселился, раздался стук в дверь. Я открыл. Вошла девица с большими влажными глазами Бэмби. Рассказала о церемонии. Попросила завтра одеться поприличнее. И быть в лобби гостиницы к восемнадцати ноль-ноль.

У вас есть вопросы, пожелания?

Она достала ручку, раскрыла блокнот.

Да нет, спасибо.

– На церемонию награждения вы можете кого-нибудь пригласить. Только назовите фамилии, чтобы их пропустила охрана.

Возникла пауза.

– Кого вы хотите пригласить?
– настойчиво повторила она. Так, словно у меня пол-Москвы знакомых.

Я растерянно молчал.

Хотите кого-то пригласить?

Хочу, - ответил я. — Только вряд ли он придет.

Не волнуйтесь. Мы уговорим. Кого?

Александра Розенбаума.

Вы его знаете?
– удивилась она.

Да в том-то и дело, что нет.

Она даже не улыбнулась.

Одним словом, если надумаете - сообщите.

Когда она ушла, я посмотрел в большое зеркало. Что зна­чит одеться поприличнее? Я был в джинсах и синей рубашке. В сумке есть еще черная футболка и кожаный пиджак... А по­приличней - это костюм и галстук? Или смокинг и бабочка?

Я минут десять рассматривал себя в зеркале.

То ли Зощенко, то ли Булгаков, а скорее всего Борис Пас­тернак утверждал, что сказать о себе: я, мол, писатель - это ужасно нескромно. Почти так же нескромно, как мужчине го­ворить о себе: я - красивый. Доля истины в этом замечании безусловно присутствует. Но я, глядя на себя в зеркало, веду себя нескромно вдвойне, я говорю:

– Я красивый писатель.

31.

После церемонии состоялся банкет. Вся эта богема и творческая интеллигенция с такой жадностью налетела на алкоголь и закуску, что стало ясно, половина этих людей приперлась исключительно ради этого. Я, как и знаменитая Рина Дубина, занял третье место. Только она в номинации «Крупная проза». Мы получили по диплому и по конверту с премией в размере двух с половиной тысяч долларов.

Рина Дубина - маленькая полненькая еврейка - оказалась разговорчивой, улыбчивой, с отличным чувством юмора. Диплом ей должен был вручать Александр Архангельский. Он не явился. Вернее сильно опоздал. Его пришлось заме­нить.

Когда Дубину наградили и дали ей слово, она прежде все­го сказала:

– Однако каков антисемит - Архангельский!

Обошедший Дубину Андрей Иванов - тихий толстенький паренек в очках. Полагаю, очки он носит для солидности. Ему тридцать семь лет, но выглядит непростительно молодо.

Я бы не смог быть Ивановым, - сказал я ему. – Ивановых слишком много. И среди них немало знаменитых. Почему ты не взял псевдоним?

У меня был псевдоним. Бабочкин. Но мой первый роман издали под моей настоящей фамилией, проигнорировав псевдоним.