Чтение онлайн

Яма вырыта была в гуще расчищенного тропического леса, вблизи огорода при небольшом храме. Отец Василий пел и махал кадилом. "Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…" - грянул хор. Матрос Симонов, ложившийся навечно в эту красную мокроватую и каменистую землю, не думал, что его будут хоронить с такой помпой, но он стал первым русским в истории погребенным в Японии… Японские бонзы просили разрешить им отпеть покойного по-своему.*(4)

По настоянию Путятина переговоры решено было не прерывать. В обстановке огромных разрушений и расстройства переговоры возобновились уже 26-го числа. Храм Фукусэндзи полностью смыло цунами, поэтому дальнейшие переговоры проводились в маленьком здании храма Тёракудзи, который находился на склоне горы и выжил.

Когда речь зашла о границах, Кавадзи как обдал адмирала холодной водой. Он заявил, что весь Сахалин должен принадлежать японцам до самых берегов устья общего лимана. Путятин остолбенел. Даже склонный к уступкам Нессельроде ничего подобного не ждал. Адмиралу приходилось и прежде замечать, что, несмотря на исследования Мурагаки, понятия японцев о Сахалине весьма туманны.

–  Трудно понять, о чем вы говорите. Если вы хотите получить себе всю территорию до Амурского лимана, то это не край острова.

–  Кроме того, по всему побережью Сахалина стоят наши посты. Идут разработки каменного угля, - заговорил Лесовский, чувствуя, что адмирал будет метаться между Сциллой и Харибдой, - а север острова на японских картах до сих пор даже не нанесен. Мысы Марии и Елизаветы вам неизвестны. Что же мы будем спорить вслепую. Еще станете доказывать, что в России живут одноглазые люди и принадлежат японцам!

Когда Мориама Эйноскэ все это добросовестно перевел, японская делегация добродушно рассмеялась.

–  Английские карты ложны и составлены с тем, чтобы поссорить нас, - продолжал Лесовский.
– Что вы скажете об этом? Опять ничего подобного даже и не слышали?

Кавадзи знал, что нет твердых оснований для утверждения Сахалина за японцами, и это тяжким камнем лежало всегда на его душе. Это самое слабое место его позиции против Путятина. Тверже стоять на своем! Учиться надо у американцев и западных эбису. Пора Японии становиться завоевательницей по примеру европейских держав. Первый захват в истории Японии надо попытаться осуществить наконец! Пора открывать страну, пора менять политику и во всем учиться у европейцев и американцев. Первым завоеванием будет утверждение на Сахалине.

–  Да, у нас есть карты только части Сахалина, где был наш ученый Мамио. Но у нас есть право владения айнами и наше рыболовство.

"Перри подал хороший пример, и мы быстро докажем, что усваиваем все, что есть хорошего в политике великих держав. Путятин сейчас в ничтожестве, он зависим и бессилен. Он либо уйдет без всякого договора на своем залатанном корабле, либо подпишет условия, которые будем диктовать мы. Не ему, не Стирлингу и не Перри нужно гордиться открытиями Японии, как это им кажется. Открытие Японии нужно самим японцам. Они хотят учиться усваивать способы торговли, заводить промышленность и мореплавание. Послы иностранных держав пусть лезут наперебой с просьбами и предложениями, считая, что они побеждают Японию…"

Кавадзи положил руки на бедра, его голова поднята, кажется, что он уже схватился за меч. Он первый начинал новую политику Японии и первый в ее истории захват.

–  Но если вы так рассуждаете, то нам не о чем говорить, - сказал он, выслушав возражения Путятина. И добавил несколько фраз, выражающих личное уважение к послу.

Саэмон но джо не собирался настаивать на всех своих требованиях. Конечно, там, где стоят русские посты и где солдаты ломают уголь на берегу лимана, место уж не займешь. Про уголь на Сахалине японцы вообще ничего не знали до сих пор. Но важно, что требования заявлены и что это записано в протокол и будет прочитано правительством. Пока еще у Японии мало силы, чтобы настоять на своем. "Еще нет у нас современного флота! Но я требую новых земель, не имея флота!"

Для того чтобы познакомиться с Сахалином и узнать, что он собой представляет, Мурагаки перед поездкой туда читал книгу Крузенштерна. Кавадзи теперь тоже ее пришлось прочесть. Крузенштерн, настоящий западный эбису, так рассуждал о правах и претензиях японцев, как они сами о себе не рассуждали. Он подсказывал кое-что. Он не понимал, конечно, что в то время японцы так не думали. У японцев тогда еще не было такой политики, какую вел бы Крузенштерн, если бы был японцем. Кавадзи только теперь почувствовал, что у Японии в этом вопросе слабая позиция. Он даже в дневнике записал, что пришлось читать Крузенштерна и что мало доводов, чтобы отстоять Японии права на Сахалин. По документам известно, что на Сахалин ходили рыбаки и торговцы матсмайского князя. Пробовали там зимовать, да отказались, болели цингой и плохо переносили морозы. Но надо, тем смелее надо увеличивать требования, пользуясь обстоятельствами. Разбита "Диана", русским грозят большие несчастья. У них война сразу с двумя сильными морскими державами. При переговорах с губернатором в Нагасаки английский адмирал Стирлинг требовал выдачи ему посольства Путятина.

Чиновники в Нагасаки держатся очень благородно. Оттуда пишут, что один из умных чиновников, выслушав, как англичане говорят, что самые храбрые на свете моряки - это их морская пехота в красных мундирах, ответил, что нечестно вести такую войну с Россией. "Почему же?" - удивились англичане.

"Знаете, это очень нехорошо - вдвоем нападать на одного".

Путятин-то чувствует, что на него могут напасть двое. Пришел с единственным сломанным судном. Ничего плохого японцам Путятин еще никогда не сделал. Конечно, над ним все теперь смеются. Но классическая пословица гласит - "Дракон на мелком месте смешон даже ракушкам".

Не 3 дня, а более недели Путятин упрямо продолжал откачивать воду из трюма "Дианы" и лить воду в дипломатических беседах. Наконец из Эдо пришло согласие на перемену места якорной стоянки. Для ремонта фрегата облюбовали бухту Хэда, находящуюся в 35 милях от Симоды. Здесь, в созданной самой природой гавани, с трех сторон защищенной сопками, можно было найти надежное прибежище от штормов и вражеских кораблей. Это был настоящий медвежий угол, не обозначенный на картах.

2 января "Диана" вышла в море. В двойном пластыре из смоленой парусины на вдернутых тросах, обхватывающих концами весь корабль и с временным рулём с румпелем, боевой фрегат походил на старуху с подвязаной щекой.

"Ветер от зюйда, очень теплый, стал крепчать. Теперь мы знаем, что течение здесь тоже от зюйда… Вся избитая и залатанная "Диана" всходит на волны и уходит вниз и опять идет наверх, наискось на волну, и все офицеры и нижние чины сейчас как один человек…

Ветер крепчал, и адмирал скомандовал поворот оверштаг, с тем чтобы уходить в океан. Теперь нечего было и думать идти в такую погоду в бухту Хэда… Ночь прошла почти без сна. Все время пытались идти галсами против ветра, уйти от берега. Утром все же оказалось, что течением и ветром "Диану" несет к Фудзи… Волны гудели, как множество низких пароходных гудков и сирен, то этот гуд ослабевал, то разражался тяжелыми ударами, то свист и вой перекрывали все звуки… Фудзияма стала громадной, вершина ее сверкает, как лед на масленой, а ее тучный столб, казалось, вырос. "Диану" несло к ней.

Видна у подножия Фудзиямы грандиозная отмель, ровно вогнутым полукружием обступившая даль залива Суруга, и над ней сосновый лес. Ясно видны большие вершины сосен и их стволы. Отмель почему-то черна, но на ней нет ни скал, ни рифов. "Диана" медленно подымалась и опускалась на больших волнах… Попытались повернуть судно, направить его к оставшейся теперь далеко позади Хэда, но ветер и течение гнали его к странно черной отмели под Фудзиямой. Ветер опять стал крепчать. Волны заходили по "Диане", закатывались с кормы и покрывали ее всю. На берегу все время вздымался белый вал…