Чтение онлайн

Волшебник из Уэст-Оринджа узнал того же кэбмена, что был свидетелем его падения перед лицом приличной барышни; и это было необыкновенно некстати, ибо именно она сидела в кэбе. Кавалера, что занял бы подобающее место в оставшемся пространстве кэба, по-прежнему не наблюдалось, в то время как Эдисон в связи с его возрастом и, что более существенно, общественным статусом (первый вариант не существен, если учесть столь же юный возраст миссис Эдисон, как и у уже известной нам пассажирки), не годится на эту роль.

Если любезный читатель вспомнил о галантном поступке Симеона Уилларда и задал вопрос о его местонахождении, то достаточным будет нижеследующий ответ: либо дома, либо в Бартсе, либо в доме доктора Хамфри на Харли-стрит. Хамфри не бывал в доме Уилларда, но в последние дни он решил приобрести привычку рыться в домах пациентов. Задав вопрос, какое отношение имеет Уиллард, вы узнаете, что Хамфри не делает различий между пациентами и докторами.

Но нам следует обратить взор к не каждый день встречающемуся событию, когда Эдисон едет на роликовых коньках спиной вперёд, спасаясь от злопамятного кэбмена.

— Добрый день, мисс, — улыбнулся Эдисон, снимая котелок. — Я не виноват, что я так опозорился перед вами. Виноват доктор Хамфри с его головой, забитой не тем, чем нужно. Он больше любит музыку и вивисекцию, чем медицину.

Ответом был восхищённый прелестный голос, не знающий, о чём спрашивает.

— Музыку? Ах, как чудесно! Я люблю музыку! Вы познакомите меня с ним?

— Я не рекомендую вам общаться ним! Он может поставить вам не тот диагноз, и тогда он сделает вам кровопускание, и вы лишитесь вашего чудесного румянца!

— А чем он ещё интересен?

— Он может не просто поставить неверный диагноз! Я никогда этого не видел, но я подозреваю, что он проникнуть в чужой дом! Вы этого хотите? Доктор Хамфри может сделать вам операцию на лице, пришив вам нос Уилларда или даже свой собственный нос! А Уилларду он может пришить ваши длинные ресницы, словно усы! В результате у него получатся усы как у Петра Первого!

Барышня захлопала ресницами.

— Он пришьёт их доктору Уиларду?

— Да!

— Доктор Уиллард просто замечательный!

— Прекратите болтовню! — крикнул толкатель громыхала. — Иначе я остановлю экипаж!

...Следующие мгновения отозвались в мозгу Эдисона незаурядными впечатлениями — он впервые почувствовал то же, что чувствовали космические путешественники в романе Жюля Верна, когда мгновенно возрастающее ускорение превращало их в лепёшку. Эдисон чувствовал, что он лежит в космическом снаряде, снаряд взлетает в жерле, тело Эдисона становится всё нежнее и растекается по стенкам, словно тесто. Улыбка озарила его лицо. Всё это длилось так долго, что он был готов признать время относительным.

Мы назвали это временем, но сколько оно длилось в жизни? Чувство меры вернулось в прежнее русло, когда блаженство прервалось лошадиным ржанием. Едва Эдисон открыл глаза, его разум ощутил истину. Он был всего навсего расплющен об экипаж, и экстаз был вполне материален.

— Вы ещё долго будете плющиться? — крикнул кэбмен, расположившийся напротив.

Реплика эта была произнесена идеально к месту: Эдисон сообразил, что его роликовые коньки привели его к Уайтхоллу, и разговор с кусочком джема обязан смениться разговором с правительством.

— Вы это заслужили, милейший, — усмехнулся кэбмен в адрес расплющенного Эдисона, с брезгливостью во взгляде отворачивавшего голову от морды пытающейся его поцеловать лошади. Следующие слова были обращены к животному: — Мэгги, что ты делаешь? Зачем ты лезешь к нему в губы? Ты не отличаешь его от собственного конюха? Глупая лошадь! Глупая! Тебе надо не кэбы возить, а выступать во французском Caf'e Chantant ,где отплясывают такие же лошади, как ты!

Пока кэбмен отпускал последние слова обвинения в адрес глупой, но весьма игривой лошади, Эдисон успел сделать несколько шагов в сторону своей цели. К тому времени, как брогам тронулся, он отвязал роликовые коньки и теперь уже ехал на ирландском тандеме (хотя сам Эдисон сказал бы, что он просто идёт пешком).

Напуганный этими событиями кэбмен обратился к барышне, которая сама поспешила закрыть личико ладонями.

— Этот молодчик подозрительно напоминает мне Томаса Эдисона.

Пассажирка отняла руки от лица.

— Он американец?

— А вы думали он кто? Украинец? Хотя какая разница? Американцы... украинцы... грузины... скоро все они будут плясать под одну дудку. Кстати, вы слышали, будто там, на той планете, Земле, — кэбмен поднял голову вверх в поисках зелёного пятнышка, но солнечные лучи благородно затушевали небеса, — тоже есть люди?

— А на верхних планетах?

— Да-да, ещё есть Юпитер, оранжевая планета! Вдруг там есть какие-нибудь украинцы?

— Какие украинцы?

— Оранжевые, наверное... Хотя вряд ли, времена ведь меняются, правительства меняются. Наверно, они зелёные... Как американские бумажки... Хотя нет, наверное, всё наоборот... Скоро узнаем... Дорога свободна! Поехали!

Эдисона этот разговор нисколько не заинтересовал. Если честно излагать, он его не слышал. Минуты спустя после приезда он был впущен в гостиную с признаками выставки космической техники, где кроме двоих неизменных героев повествования мы ясно видим телеящик и секретаря.

С ними не было не только Шепарда и Гленна, но и Шерлока, Болдуина и Литтлвуда: эти покорители космоса разрабатывали поверхность пустого космического тела и отдавали приказы пролетариям в скафандрах, делая Селену ближе к просвещённому миру. Литтлвуд телеграфировал в Лондон, что мы и можем прочесть в бланке:

Дайте время, и даже на этой пустой и холодной планете будут яблони цвести. Двадцатый век расставит всё по своим местам.

Лорд Солсбери жестом предложил пришедшим сесть перед телеэлектроскопом, чтобы наблюдать за демонстрацией очередных находок на загадочной территории. Никому из смертных ещё не было известно, помогут или же повредят эти находки поставленной перед имперским правительством задаче, но довершить её требовалось не иначе как до наступления нового столетия. И уже в двадцатом столетии все проблемы, что ещё не решены, будут решены, последний дикарь покорится силе, социализм превратится в музейный экспонат, и лишь Её Величество королева Виктория после празднования столетнего юбилея своего правления в 1937 году будет тем, что останется от великого века.