Чтение онлайн

Дед Александра служил на войне вместе с сыном барина. Спас ему жизнь, за что получил освобождение от крепостного права. Острый ум, природная смекалка, проявившаяся на войне, а затем в барском хозяйстве помогли ему стать купцом, хотя первый «откуп» приобрел для него барин. Откупом в те времена называли право на торговлю. Судьба благоволила семье Мамонтовых, превратив ее в знаменитый род.

Жизнь сына барина сложилась не так хорошо. Молодой барин служил на Полтавщине, где влюбился в крестьянскую девушку. Возвращаясь со службы, он взял ее с собой, однако не посмел сразу явиться с ней в барский дом, а оставил ее у крестьян в деревне в четырех верстах от дома. И уж потом сообщил своей матери неожиданную новость, что вернулся он не один, а с любушкой. Мать, как говорит предание, сняла туфли со своей ножки и отхлестала сына по щекам. Потом приказала привести девушку, как законную жену в общий дом. Но тяготилась барской жизнью украинская крестьянка: все непривычно было для нее в чужом доме. Тогда молодой барин построил молодой семье отдельный флигель, ближе к селу, у дороги. Молодая жена обсадила его сиренью и разными деревьями. Говорили про нее, что любила она ходить к крестьянам родным, а народ ее жалел и любил. Но несчастна была ее жизнь: она начала пить горькую, а потом и скончалась скоро. Ее сын Владимир, которого хорошо помнил Саша, умер раньше времени, не оставив потомства. Нелегко уживались вместе люди разных классов и слоев общества, несмотря на единую родину и веру.

А бабушка рассказывала Саше, как женили его деда. Это было характерно для того времени. Как то зимой Сашин прадед обратился к своему сыну Федору, лежащему на теплой, огромной русской печи со словами:

– Федор! Я решил тебя женить.

– На ком батюшка?

– Хочу взять дочь приказчика из соседнего села Надежду.

– Батюшка, это – рябую-то?

(Бабушка Александра в детстве болела оспою, и на хорошем личике ее остались с десяток малозаметных рябинок).

– Как? Что ты сказал?

– Я говорю рябая она.

– Да как ты посмел перечить мне? Ну-ка слезь сюда с печи!

Сын повиновался. Прадед взял от печи рогач да раза два вытянул им по спине своеумного жениха.

– Вот тебе рябая! Что, я не знаю, что ли, кого тебе выбирать? Надежда – смирная, а что рябь малость, так воду с ее лица, что ли, пить? Жить придется с нею. Душа нужна.

– Прости, батюшка! Хоть на рябой, хоть на кривой, ваша воля! – смирился сын.

И поженились. И какая она была чудная жена и мать! Преданная, смиренная, благочестивая, чистая и терпеливая женщина. Никто никогда не видел ее сердитой или недовольной. Кротчайшее существо было, как святая. И умерла свято, безболезненно, подобно нянюшке Л. Толстого.

Лошади продолжали вести Александра по дороге, уже присыпанной первым снегом. Воспоминания уступили место размышлениям. Крепостное право на Руси казалось немыслимой отсталостью общества. Как можно так жить? Почему молчит народ? Неглупый царь Александр Второй, а не понимает, как живет Европа? Или великое смирение крестьян-христиан давало народу такую огромную силу терпеть все? Или глубокая идея о суетности и скоротечности этой земной жизни давала ему мудрость философа, народа-богоносца, по слову Достоевского? Или уж данная многовековая укрепившаяся привычка повиноваться, подчиняться, во всем мириться облегчала ему сложности жизни? Или при довольстве, сытости, своеволии самих господ он видел у них те же болезни, свои страдания, грехи и беды? Или он чуял, что корни несчастий и скорбей находятся где-то глубже и неустранимы? Или просто, при своем хорошем сердце и сносной жизни, он удовлетворялся малым своим счастьем, не зная другого, лучшего, а если и видел его у господ, то не завидовал им. Но возможно, что у «дворовых» крепостных, в отличие даже от рядовых мужиков-земледельцев, постепенно вырабатывалась особая психология повиновения, терпения, примиренчества. Они были более зависимы от начальства, не только от помещика и управляющих, но и от меньшей власти. Мужики жили лучше, самостоятельнее: отрабатывали свои 2-3 дня в неделю на барина, а потом ты – сам себе господин, хозяин в семье, на скотном дворе, в огороде, в хозяйстве, в поле. Земля давала ему силу и опыт. У дворовых же, безземельных, оставался один путь: держаться места, зависеть всецело от воли владельцев, уйти было почти некуда.

– Владение людьми – совсем не божественное дело, – внушал Александру мудрый священник в Европе.

Происхождение рабства политического и экономического происходит от дьявола, который ожесточает одних людей против других. Горе можно терпеть, но оправдывать причиняющих его хозяев – нельзя. Спасение человечества от горя и страданий не происходило и не придет даже от экономических свобод. Простое доказательство тому в самих богатых и свободных: разве они лучше бедных и подчиненных? Не хуже ли душой? Не грешнее ли? Не гордее ли? Не жесточе ли? Недаром сказано Господом:

– Трудно богатому при излишестве войти в Царство Небесное, – то есть сложно оставаться хорошим нравственно, чтобы удостоиться будущей награды там.

Но это соображение не оправдывает насилия одних над другими: как бы ни было мало или велико зло, оно остается им всегда. Царь Давид в псалме говорит:

– Когда гордится (много о себе думает и позволяет) нечестивый, то возгорается нищий, – то есть обижаемый, бедняк, подчиненный. И тогда происходят революции. Ровоам, сын Соломона, стал жестоко обращаться со своими подданными. Они взбунтовались, и отделились 10 колен израильских от Ровоама. Он собрал воинство, чтобы подавить эту революцию, но пришел к нему пророк и сказал от имени Господа:

– Не ходи и не воюй, ибо это – от меня произошло!

Божье попущение или изволение. Иногда у людей (не святых) уже не хватает сил терпеть. В крепостной Руси бывали восстания крестьян, а нужно удивляться тому, что их бывало все же очень мало. Поразительно мало, как не выискивай их из архивов. И это от того, что народ наш был необычайно терпелив и кроток. Но вскоре начнет иссякать и смирение, а с ним – и сила терпения.

Александр Мамонтов прибыл в родной дом поздним вечером. В доме никто не спал. Обнявшись с братьями и матерью, почерневшей от горя, он прошел к умирающему отцу. В возрасте 53 года Николай Мамонтов выглядел глубоким стариком. Его белое, как мел, лицо, было неестественно высохшим и еле узнаваемым. Только взгляд из глубоких глазниц был прежним, отцовским. Жестом отец заставил сиделку поднять подушки и переместить его повыше. Его голос дрожал, но тон был категоричным:

– Я дождался тебя, сын. Мать читала мне все письма, и я знаю твои желания. Господь выполнил мои мольбы и теперь слушай последнюю мою волю. Царь Александр начинает грандиозное преобразование России, я назначил тебя от нашей семьи на сход, где будет объявлена вся стратегия изменений. От результатов этой поездки будет зависеть судьба нашего рода, и я вручаю ее в твои руки. Выбор пал на тебя от того, что ты раньше братьев узнал европейскую жизнь, приобрел опыт и быстрее поймешь суть реформ. Однако, деньги мои вы получите поровну. Отныне место твое в России, женитьбу на чужестранке запрещаю. Невеста Татьяна из рода Хлудовых для тебя приготовлена, согласие получено.

Последние слова произносились с большим трудом, но били Александра, как хлыстом. Не исполнить последнюю волю отца он не мог. Слезы душили его от нахлынувшей любви к отцу, от разрушения всех его планов. Все перемешалось в его сознании, но он прильнул к холодной руке отца, который уже прикрыл глаза от усталости. Последние слова отца прозвучали тихо:

– Жду слова купеческого, сын.

– Исполню, батюшка, – прозвучало в присутствии всей собравшейся семьи, как приговор.

– Все оставьте меня и пригласите священника, – произнес Николай Мамонов еле слышно.

Он скончался под утро без стонов, превозмогая сильную боль, и ушел из жизни с чувством выполненного долга перед страной и семьей.

19 февраля 1861 года началась великая реформа. По ее стратегии правительство выплатило помещикам стоимость земли, переданной освобожденным крестьянам не наличными деньгами, а ценными бумагами. Большинство помещиков кинулось продавать свои выкупные бумаги на рынок, где цена их сразу опустилась почти на треть. Цену земли определило государство, исходя из осредненных значений, подогрело слухи о готовящихся крестьянских бунтах и умело сыграло на понижение цены бумаг. Видя такое дело, большинство поместного дворянства, не ожидая ничего хорошего от власти, начало ценные бумаги обменивать на деньги, с изумительной легкостью тратить их в столицах и заграницей. Лишь небольшая часть помещиков задумывалась о земле, содержании дворни и собственной судьбы на земле предков.

Крестьяне жили и вели свое хозяйство общиной, которая объединяла несколько деревень. Суть общинного землепользования заключалась в том, что, хотя земля и была собственностью помещика, она находилась в пользовании общины. Крестьяне сами делили и перераспределяли пашню и покосы через 5-10 лет в зависимости от состава семьи. А поскольку пахотная земля на разных полях была разного качества, то ради справедливости каждый крестьянин получал на разных полях свою долю (полосу). Отсюда и появилась так называемая «чересполосица». Также община располагала запасными полосами, на которых проводилась общественная запашка, и выращивался мирской хлеб, с нее оказывалась помощь старикам, вдовам, погорельцам и сиротам. Часть хлеба поступала в магазин, где в случае необходимости его можно было купить. Усадебная земля (под домом, огородом) была собственностью крестьянина и переделу не подлежала. Крестьянин мог продать свой дом со всем хозяйством, но не имел права продать свою долю общинной земли. В общем пользовании общины находились водоемы, пастбища, леса, мельницы, дороги, мосты и др. Община своими силами или путем найма занималась ремонтом дорог, мостов и осушением болот. Все вопросы хозяйства, приема новых членов общины решались на общем сходе, здесь же избирался староста и сборщик податей. Общепринятой нормой жизни в общине была толока – помощь в строительстве избы, посеве, уборке и обмолоте.