Чтение онлайн

кирпич, складывая его в углу двора, подкупал по мешочку

цемент и — под навес у старой хатенки. Туда же волок на

плече и рулон рубероида, и доску, и лист шифера, — все,

что могло сгодиться и добротно лечь в стену ли, на пол

или потолок. Лишнего, знал Михаил, не будет. Все надо ставить заново. Ни

хатенку, ни сарай, да и летнюю кухоньку ни к чему уже не приспособишь,

нечего и разбирать: спихнуть да и только. Разве на дрова что сгодится. Так и

оказалось.

Новый дом на крепком каменном фундаменте поставил окнами к реке,

просторно разместив его среди яблоневого сада. Поставил и сказал коротко:

— Всё.

Молодая жена поняла это как выдох намаявшегося человека, избавившегося

наконец-то от бесконечных хлопот, усилий и напряжения.

Мать-старушка всплакнула, припомнив всю свою жизнь, и согласилась:

— И можно бы лучше, да некуда — и крепкий, и просторный, два века

простоит.

Это же подтвердили и деревенские старики, приходившие поглазеть на

Михайлов дом.

— Много хороших дворов в Ясеневке, — рассуждали они, сидя на лавочке под

ивами, — однако этот, пожалуй, получше и попросторней других будет.

Рассуждали не без гордости за свою деревню. Вроде бы и невелика, всего

сотня дворов, однако же вон как новеет.

А стояла Ясеневка, если смотреть с востока, от реки, так высоко, что все

сто дворов четко обрисовывались на небесной голубизне. От этого даже в

непогодь деревня казалась светлой и чистой, вовсе не знающей вязкой грязи на

улицах. Стояла, как утверждали те же старики, со дня сотворения земли. Река,

мол, потекла здесь потом. Дотекла прямиком до здешних мест, а тут-то на пути

Ясеневка ей попалась. Вот Ворожея и изогнулась дугой вокруг домов, садов и

огородов, словно обняла.

Так, казалось им, и было. Во всяком случае так, словно бы нехотя,

изогнулась автострада, которую проложили совсем недавно, каждый малец

помнит. Уж куда прямее! Не дорога — стрела, на деревню направленная! Так и

казалось, рассечет Ясеневку надвое. Геодезисты трубы уже нацеливали. С

рейками через дворы ходили. А потом все же влево вдруг подались перед самой

деревней. Обошли ее, а уж потом снова выпрямили. Вот как! Ни один двор не

потеснили насыпью.

Этот факт частенько побуждал дедов на обстоятельные беседы и размышления.

Сверяя поступок строителей со своим крестьянским трудом, они подводили под

него вовсе даже не экономические или иные какие расчеты, а чисто

нравственную основу.

— Вот так и на косовице бывало. Смотришь, чтобы ненароком гнездовье не

порушить. А уж когда не углядишь, то вся душа изболится. На двор сено

свезешь, радуешься: все, мол, управился. Однако перед глазами нет-нет да и

трепыхнется птаха, пискнет жалобно. Чему ж ты, мол, радуешься, дурень. Дело-

то ты сделал, да меня разорил.

Но только отстроился Михаил, только промолвил: «Всё» — и, сходив на речку

искупаться, побродив по саду, взял в руки газету, чтобы отдохнуть и

приобщиться к событиям внешнего мира, как наткнулся на карту района.

«Так, где тут Ясеневка?» — подумал он. И вдруг, как утверждала потом

мать, вроде бы простонал и выругался. Должно быть, наломался, вот поясницу и

схватило, решила она и присоветовала укрутиться шерстяным платком.

Михаил не слышал ее. Он смотрел на кресты, которыми пестрела карта.

Одному не нашлось места, прилепился внизу, а через черточку разъяснялось и

его значение: «Неперспективные села».

«Ай да-да», — только и подумал Михаил, еще не понимая всего значения этих

крестов и слов, но чувствуя, что они затрагивают его, грозят ему,

предупреждают и посмеиваются над ним, презрительно выговаривая: «Не-пер-

спек-тив-ный...»

Однако постепенно успокоился, так как время шло, а действий никаких не

замечалось. Должно быть, ошибка какая-то. А если не ошибка, то мероприятие.

Одно из тех, о которых тут же забывают. Ясеневка жила, как и до креста на

ней. Одни в поле работали, другие на ферме, которую, кстати, колхоз построил

всего три года назад.

Анализируя этот факт, Михаил приходил к успокоительному и вполне

логичному выводу: не стал бы колхоз ферму у Ясеневки грохать, если бы и

правда она на переселенье намечалась. Да и зачем переселять ее, если дворов

в ней не уменьшается, стоят один к одному, и все кирпичные, просторные,

заново отстроенные: одни вскоре после войны, другие и вовсе недавно, а

потому добротные. Не деревянные, не разберешь, на полоз не поставишь. Нет,

чушь какая-то.

К такому же выводу пришел и сосед. Завез уже было кирпич, чтобы сарай

подновить, но его припугнули штрафом: запрещено, мол, в неперспективном селе

не только строить, но и ремонтировать.

— Это почему же? Мой двор, мой дом, что хочу, то и делаю.

— Запрещено, и все тут,— отвечали и в сельсовете, и в правлении колхоза.

Конечно, Михаил мог бы жить и, как говорится, не тужить. Что из того, что

запрещают. Ему и не надо ничего строить, не предвидится и ремонт. Однако

уверенность покинула его. Он уже не чувствовал той радости и прочности в

жизни, какая была в нем, когда сказал решительно и коротко: «Всё».

Выходит, еще не все, рано успокаиваться, что-то предстоит еще, и, быть

может, самое трудное, так как истратил и сбережения, и силы, и мечту. Уложил

их, как говорится, со старанием и любовью под каждый кирпичик, под дощечку

каждую. По крупице всюду распределил, чтобы не только крепким был дом, но и