Чтение онлайн

Картина напротив получилась намного интереснее и понятнее, чем была в Перу. «Любой», взглянувший на этот эпический натюрморт, мог всё сразу понять и уже не станет ломать голову над тем, что за религиозные знаки, либо навигационные символы тут были изображены.

Придумывая этот шедевр, я опирался на традиции любимого мною социалистического реализма, а также на пожелания жён. Вышло очень даже неплохо. Может напечатать эту картину на календарики для гисеоновцев?

— Вань, а это ты пальчиком там в меня тычешь? — спросила Катя.

— Конечно.

— Тебя не узнать.

Что тут сказать? Сами просили Пикассо — вот и получите, не обляпайтесь. Я итак лучшие традиции кубизма применил лишь к собственному портрету. На картине моя фигура была расположена по центру. Одетый в тёмно-коричневые брюки, светло-серую рубашку с галстуком и жилетку, я держал одной рукой бревно.

В лучших традициях авангардистов один глаз на моём лице располагался на ухе, а второй под подбородком. Он пристально смотрел на красный нагрудной бантик, похожий на человеческую кисть, показывающую фигу.

Кубизм — искусство беспощадное! Красной, как гвоздика, первомайская бутоньерка была лишь изначально. После того, как над ней поглумился авангард, она поменяла цвет на коричневый. А выпирающий в мой глаз угловатый фрагмент революционного украшения, очень похожий на дулю, был грязно синим.

— Эк тебя перекосило, итить-колотить! — сказала Алёна. — Спасибо, что меня изобразил нормально. Только что ты на меня надел?

— На картине 1918-й год. Ты изображена крестьянкой. Сарафан, кокошник, лапти.

— А ты, значится, дикий помещик?! Это не дело, итить-колотить! Почему у всех фуражки, да косынки, а у меня — кокошник?!

— Он революционный. Вон же на нём закреплена кокарда с серпом и молотом. Зря ты хорохоришься, — укорил я чернокожую. — А Катя, которой ты помогаешь держать бревно, олицетворяет рабочего. На ней фартук и кирзовые сапоги.

— Символичненько, — отозвалась дамагерша. — Жаль, что кроме сапог и фартука ниже пояса никакой другой одежды на мне нет. Кажется, что из-за бревна моя грудь даже чуть видна.

— Во-первых, «чуть» — не считается, а во-вторых — ты невнимательно смотришь, — начал я пояснять курносой. — Вон тут… видишь, из-под фартука линии торчат? Это резинка от стринг.

— Занятненько, — фыркнула Катя. — А почему рука, которой ты тянешься ко мне, такая странненькая?

— Кубизм отрицает реализм напрочь! Это пальцы так растопырило.

— Восемь на руке? — удивилась посчитавшая первой Лика.

— Именно! Они, между прочим, если мысленно протянуть лучи, тянутся к каждой из вас.

— Так нас же одиннадцать! — заметила Лика.

— Ещё три на моей второй руке, которой я держу бревно.

— Силён! — оценила гайдерша. — А что у меня в руках?

— Чётки, — объяснил я и этот нюанс. — Ты на этом празднике рабочих и крестьян счетовод. Это очевидно, ведь у тебя во второй руке ведомость вышедших на субботник.

— А грызу я тогда что? Это фломастер? В 1918-м?!

— Что было в магазине канцтоваров, тем и работаешь, — ответил я высоколобой. — Стыдись! Чтобы добыть этот фломастер, Инга едва не погибла! Вон на носилках лежит, ей Люда повязку делает.

— Супер! Теперь мне всё ясно. А то я всё понять не могла, почему такая бледная, — отозвалась сапёрша.

— Ещё бы! Ты сильно ранена, а возле тебя катушка и провода. Обломки, которые на картине грузят в тележки, появилась из-за подрыва купеческого дома. Лежишь ты на импровизированных носилках, сделанных из вывески. Тут же видно начало названия — «Канц…».

— Лекарь -пекарь. А я думала, что душу там Ингу, — заметила Люда.

— Доля истины в этом есть, — согласился я с миндалеглазой. — Инга немного не рассчитала дистанцию взрыва, поэтому не только её одну посекло осколками.

— Щибаль! А зачем я отбираю у неё водочную бутылку?

— Чтобы этой анестезии потом хватило всем пострадавшим. Кстати, вторая такая же склянка у Хаси в кармане галифе.

— Таки я тут барыжу водкой? — возмутилась крафтерша.

— Ты просто завхоз, — успокоил я кудрявую. — Отвечаешь за распределение фармсредств для трудящихся.

— Пусть так, — с недоверием согласилась со мной Хася. — А зачем я тогда рукой с наганом машу на Дору?

— Ты с ней торгуешься, — растолковал я сюжет. — Она изображена сильно верующей. Одета в рясу, расшитую буддистскими символами. На её шее висит крест, полумесяц и звезда Давида. Она пришла отпевать и помолиться за души тех, кто погиб на этом субботнике. Но так как религию объявили для народа опиумом, то ты пытаешься его на картине приобрести, либо, если она откажется, экспроприировать.

— Таки я ещё и драгдиллер?! Не позорь меня!

— Лекарь-пекарь! — встала на мою защиту хилерша. — В те годы опиум считался медицинским средством.

— Не смешите мои уши! Почему тогда вон тот красноармеец имеет такой наркоманский вид и бросает на меня ненасытные и жадные взгляды?

— Ты не только завхоз, но ещё и комсорг. У тебя красный галстук повязан, а на плече наколоты серп и молот. А на картине этот боец просто жаждет приобщиться вступить в ряды комсомола!

— Щибаль! К бутылке, которая у Хаси из кармана торчит, он хочет приобщиться, — авторитетно заметила Люда. — Этот юноша не наркоман, он алкоголик. По его зрачкам это можно легко определить.

— Точно-точно, — согласилась Надя. — Наверное, поэтому я и бью по его голове из-за спины лопатой.

— Именно! — подтвердил я слова бафферши. — Проявляешь пролетарскую бдительность. И он у тебя не первый провинившийся. Вон там ещё два тела. А Маша, которая кидает в тележку разбитую в уличных столкновениях брусчатку и обломки от взорванного купеческого дома, смотрит на тебя с опаской не просто так.

— Мадре Миа! — воскликнула зельеварша. — Я на этой картине изображена тоже алкоголичкой?

— Нет конечно! Ведь по твоей одежде видно, что ты из ВЧК. Наблюдаешь за Надей, чтобы она не переключилась на контрреволюционную деятельность. В те, первые годы после революции, алкоголики и тунеядцы считались близким к революции контингентом. Его оберегали, холили и лелеяли.

— Твою дивизию! Что-то не похоже на то, что на твоей картине таких берегут, — возразила Валя. — Я вон тех бомжей явно веду на расстрел. Только зря ты изобразил, что я их плёткой охаживаю. Правильнее было бы подгонять это стадо штыком на винтовке, которая висит на моём плече.