О, улица Марияс,монополияеврейских пройдохи ночных мотыльков –дай, я восславлю тебяв куплетах долгих и ладных,как шеи жирафов.Улица Марияс –бессовестная торговка –при луне и при солнцеты продаешь и скупаешьвсе,начиная с отбросови кончая божественной человеческой плотью.О, я знаю,что в теле твоем дрожащеместь что-то от нашего века –душе моей – коже змеиной –до боли родное;полна звериной тревоги,ты бьешься, как лошадь в схватках,как язык пса,которому жарко.О, улица Марияс!
Мой друг
На улице Школьной, на пятомэтаже, над чопорными апартаментами,друг мой живет.Друг отличный. Зубрит себе право да служиттелеграфистом. Морзянку отстукивает,радость и грусть отбивает, будто чечетку.Я, бывает, сиживаю у него в сумерках. В тойкомнате, где жмутся по стенам кровати, с комодомв углу. Там уют, там хлеб, колбаса и водаиз Кельна, вперемешку с зубными щетками.Его страсть к жизни, право, сильней, чем мояк ней ненависть; страсть к женщинам,к солнцу, стихам.Сердце при виде него покидает тяжесть, онохочет верить.
В своем праве
На углу бульвара, где стоят ряды блестящих авто и неспешно плывут трамваи,Вокруг мужчины большого и грузного стайка маль- чишек вертелась, руками махая.Была весна, небеса голубели, как глаза у мужчины, и водка в бутылке его была дешевого сорта.Дым прокопченный, запахи, взвизги сирен облака- ми черными плыли прямо из порта.Была весна, и вечер субботы и денег хватало на пиво и девушек самых нестрогих, а потом бы сойтись в рукопашной.Чтоб в старости в доме для бедных на скрипящей кровати над тарелкой с селедкой не охать, что молодость выдалась зряшной.
Встреча
Он ждал меня на рельсах у Агенскалнса, но дело кончилось протоколом, когда он приложил меня за то, что я увел его девушку.
Он был молотобойцем в маленькой кузне. Весь его скарб это старая койка да стол с сосиской, и пивом, и пресной кашей в засаленной плошке, преснее, чем его жизнь. Халупа его на окраине, где песок, и сосны, и синее небо.
Одно было счастье, субботний вечер в Аркадии, где тир да люстгауз, да девушки, крепкие и беззаботные, будто мечты, будто деревья вокруг, будто цветы во дворе его дома.
А он любил свою жизнь, простую, как труд, тяжелый и монотонный, будто молот, который он заносил над своей головой каждый день от рассветов до золотистых закатов.
Он меня приложил за то, что я увел его девушку, за то, что видал меня среди этих, кого ненавидел сильнее, чем безысходные будни.
А он был красив, как природа, как всё, чем нас обделили, блажен, будто музыка Моцарта, и его комната на безнадежной окраине, где синее небо и сосны, была отлично знакома девчонкам, как в детстве дорога в церковь.
И он понравился мне, я бы тоже хотел бы уметь так бить, хотел быть таким же бешеным, будто солнце и ветер, и быстрым, как мелькнувший мимо нас поезд.
Он был безбашенным ветром, сорванным поцелуем, солнцем, каждое утро крадущим землю у ночи.
Угольщик
Телега скрипучаяДвижется, как катафалк, –Заика медлительный средь трепачей,Полная угля.Тощая лошаденка тащит воз.«Портные,Швеи,Скорей за мешками!Прачки,Оставьте лохани,Живей хватайте корзины:Угольщик едет!»Веселый, как повар,Молодой и могучий, словно стрелок,С лицом мавра,Он сидит на возуИ кричит.Великолепен и гулокГолос егоСредь шатких заборов и каменных стен.Оконные стекла жужжат, как мухи,Дзинькают, словно сантим на асфальте.Старушка в чепце,Вздрогнув,Хватается крепче за палку.Морщится бюргер.Кухарка с толстыми икрами,Идущая с рынка,В восторге:«Вот это парень что надо!Горло – сирена,Грудь, как мехи, как своды,Жаль, нет корзинки с собою!»Стайки школьниковВдруг умолкают,С серьезными лицамиСтоят у обочины вдоль водостоковИ наблюдают – едет…«Портные,Швеи,Скорей за мешками!Прачки,Оставьте лохани,Живей хватайте корзины:Угольщик едет!»
Лаковые туфли
На бульваремеж двух рядов фонарейи подстриженных липповстречал я матросав лаковых туфлях,блестящих и острых, как пики,с грудью точно раздувшийся парус.А лицо было темнымкак медные деньгии как полированный шкафиз мореного дуба,и шел он,как ходит волна перед штормом.Уж наверное,был он любовником пылким,у которого нрав,как шипучка,как порох.И который передышки не просит.А кошачьи глаза егозелень листьев смешалис рыжей ржавчинойи синевой.И кошачьи глаза егобыли бесстыжими,как две бабенки,как собаки ночами апреля.Он едва сошел с корабляи, что хлеба, он жаждал любви.С ним шагали по городу запахидегтя, сельди и свежего моря,привезенные в Ригу из Гента.Он едва сошел с корабляи шагал в лакированных туфлях,ведь был, как бассейн переполнен,и женского тела жаждал.
Китаец, знавший латышский
В рюмочной,на улице Дзирнаву,где ночамипокупают хуторяне любовь,половой-китаецразносил пивои говорил по-латышски,кланяясь по-китайски низко.Косув полметра длиной,смолисто-черную,как антрацити столярный деготь,он с китайской покладистостьюпожертвовал моде Европына все короткое.И, согнувшись втрое,он шептал прямо в ухопро маленький погребс чудесными трубками,в переулке Вецриги,кривом и узком,как его взгляд.Он шептал на ухотак легко и тихо,как ползла бы мухапо мраморной стойке.И, оскалив зубы,белые, как в киноленте,он тянул ладошкуза медным спасибоза сладкую и секретную весть.
Я и поезд
Ночь.Вокзал.Качаются желтые лампы.Кондуктор свистнул в десятый раз,но поезд стоит.Кондуктор свистнул в одиннадцатый раз –стоит.Я,сидя в вагоне, маленьком, как хлебец из ресторана,чиркаю спичкой в десятый раз, но она гаснет.я чиркаю спичкой в одиннадцатый раз –то же самое.Тогда я распахиваю окно,чтобы вдохнуть свежий воздух,тогда я распахиваю окно,чтобы поднять машиниста.Поезд свистит и трогается,заглатывая свежий воздух,спичка вспыхивает жарко,как сердце.
Пацанская песенка
Этой ночью лишь тебя люблю я,И до завтра мне другой не надо.Подойди-ка, вместо поцелуяСмачно я влеплю шлепка по заду!Бросить мне тебя здесь не пристало,Даже с тем вон, что танцует в маске.За тебя держусь я как, бывало,я держался за винтовку с каской.Выпей рюмку, пусть хмелеют очи.Эту грусть собьет нахальный джимми.Наплевать, что с ложа этой ночиОба мы поднимемся больными.Наплевать, что голод ждет нас где-то,Здесь рассудок слушается сердца.Эту ночь придется до рассветаВыпить всю – нам никуда ни деться.
Патетические кварты
Кучера дорогих перекрестков непутевой дороги, где вы?Стенобитное сердце извёстки Лужи высохли (обнажены)И не скоро привратник ключами И не скоро вольфрамовы нитиИ закат будет сколот – в граните Пожимание песен плечамиЗабуксует проезжие части транспорт каменных строчек стихами Босоногое детство дразнит и – глотает меня с потрохамиМне позволено будет высокос гроба видеть паденье листа и витрин глубоких окна (флюгель в мягкие места)Вдруг вечер перепутан ливнем и близоруким – глаз сиянье Единорог – шурупит бивнем и не рассечь сердец слияньеВ дудку дуют – в свирель или флейту Асфальтирован оркестрик Из-под юбок ножки фрейлин меж грудей – в ложбинке крестик