Чтение онлайн

– Только не говори, что ты мой сосед, – вставляя ключ в замочную скважину, попросил я.

– Тогда мне стоит промолчать.

Джереми улыбался. Черт возьми, он улыбался.

Номер был представлен двумя зонами – гостиной и спальной. Разделяли их красные портьеры, соблазнительно открывавшие большую кровать. Сразу побросав у двери свои несессеры, а папку кинув на диван, я плюхнулся на кровать, и, ощутив блаженную мягкость матраса, не нарочно уснул. Открыл глаза, когда уже сгустились сумерки, в восемь часов. Никаких звуков от соседних номеров сюда не проникало, особенно с 444. Таращась в непривычно черное стекло окна на очертания небоскребов, окруженный пожираемыми темнотой стенами, я мысленно вернулся в свою квартиру в Новом Орлеане.

После работы и вечером в выходные я выходил на балкон, заросший зеленью, и располагался в креслице с книгой О. Генри либо Драйзера; кроме них никого не переваривал. Кожу обдувал теплый ветер, с улицы доносились звуки джаза, звонкие голоса детей и их матерей. На закате небо окрашивалось невыразимыми оттенками розового, фиолетового, голубого; я мог любоваться красками до кромешной темноты. Иногда где-то за углом двое мужиков начинали выяснять отношения на повышенных тонах, совершенно не стесняясь в выражениях. Потом слышались звуки непродолжительной драки, заканчивающейся примирительными объятиями, смехом и совместным походом в ближайший бар. С одной стороны, я находился вместе со всем миром, но с другой – в полном одиночестве.

Как же я хотел собраться и уехать назад. Уехать домой. Я бросил взгляд на материалы. Желание зачитаться ими сейчас же не возникло. Решил сначала принять душ. Ванная комната была крохотной, что хорошо. Мыслям не будет места разгуляться.

Без понятия с чего вдруг я рванул в Чикаго. Сердце остановилось, как только в трубке телефона раздался голос Дэвида. Внутри все закопошилось, закрутилось, когда Дэвид только обмолвился о деле и попросил помочь, даже не раскрывая всех деталей. Запротестовало. Раньше такого я за собой не замечал, а стало быть – ехать обязан.

Общительность, порой излишняя, и наглость Дэвида выводила из себя в академии, сворачивала кровь, но даже сейчас я не представлял себе, как работать в компании уже двух Дэвидов, чтобы не навредить никому. Правда, в Чикаго существовал еще один помешанный. И встретиться нам предстоит завтра.

В гостиной я заметил под дверью белый конверт. Джереми не стал меня беспокоить по такой чепухе, за что ему спасибо. Впрочем, деньгами Дэвида я пренебрегать в этот раз не собирался, появилась замечательная мысль куда же их потратить. Кинул конверт в портфель и пошел разбирать вещи.

Из чемодана в комод легли три белоснежные рубашки, три пары черных штанов, два галстука, предметы личной гигиены, которые я расставил по полагающимся местам. Захватил и маскировку. Официальный наряд отправился в шкаф дожидаться подходящего дня, потрепанные жизнью штаны и выцветшая рубашка легли на комод в гостиной. Что сейчас, что во время сборов, я не отдавал себе отчет зачем взял все эти тряпки, руки работали сами по себе.

Из портфеля на прикроватную тумбу отправилась только «Американская трагедия» Драйзера с закладкой ровно на половине книги; на дне его остался лежать конверт и полицейский жетон. Достал из кармана пальто револьвер «Смит и Весен» тридцать восьмого калибра, с которым не расставался с самого первого дня, как его получил. Покрутил в руке, открыл барабан – шесть патронов. Стреляться ни с кем не собирался, носил только в целях самозащиты или запугивания, если придется. Патронов больше не было. Оружие отправилось обратно в карман.

Я переделал все, что можно. Заново сложил и разложил по полочкам вещи, понаблюдал в окно за людьми и обстановкой, походил взад-вперед по просторной гостиной, осматриваясь. Из красного тут было только покрывало на кровати, портьеры и ковер. Белоснежный диван в гостиной дополняло такое же белоснежное кресло. На письменном столе из темных пород дерева стоял стационарный телефон.

На настенных часах было девять часов вечера и пятьдесят восемь минут. Две минуты просидев на диване, дождавшись ровно десяти, я раскрыл папку на коленях и приступил к «изучению» материалов. Все, что мне требовалось – фотографии жертв с места преступления и небольшое досье.

Фотография первого трупа была плохого качества. Прямо в центре снимка, на груди жертвы красовалось белое пятно, словно в кадр попало облако дыма. Можно было разглядеть только лицо. Закрытые веки, глаза вдавлены. От лба до подбородка ножом или другим острым предметом была проведена глубокая прямая линия, и такая же от левой скулы до правой. На порезах каплями загустела кровь, на бледной коже застыли темные багровые подтеки и полосы. Их нанесли еще при жизни. Тело на фотографии было практически не видно, но я заметил, что на девушке была одежда, вроде черное платье. Пальцы правой кисти ампутированы, левая ступня тоже.

Я отложил фотографию и принялся выбирать из материалов по первой жертве полезную мне информацию. Кэйтлин Костинелли, двадцать лет, виолончелистка, играла в симфоническом оркестре в театре «Филисити». Смерть наступила в результате удушья, нет следов сексуального насилия. Вырезаны оба глаза, пальцы ампутированы, как и ступня, предположительно, топором.

Элис Стюард, двадцать пять лет, пианистка. Найдена на обочине Сьюард-Парка. Фотография была с таким же белым пятном, расположенным около головы. Здесь я мог разглядеть намного больше. На ее теле кое-где прикрытого кусками одежды живого следа не было. На изуродованном лице присутствовала вертикальная и горизонтальная линии, и добавилась одна диагональная. Начинаясь от правого виска, проходя через глазницу, она заканчивалась углом нижней челюсти. Порезы стали глубже. Правый глаз вытек, левый вырезан. Ампутированы пальцы левой руки. Живот вспорот. Сердце вырезано, селезенка разорвана от удара тупым предметом, на остальных органах тоже отмечались повреждения от ударов. Оставшиеся на ее теле клочья одежды явно говорили о совершенном надругательстве, что и подтверждалось в отчете. Но смерть по-прежнему наступила от удушения.

Третья и пока что последняя, Джейн Доу. О ней ничего не известно, не оказалось и фотографий. Погляжу на нее в морге. Не сложно было догадаться о роде ее деятельности, это определенно что-то творческое. И лет, должно быть, двадцать.

Не успел отложить последнее фото, как за спиной раздался женский крик. И не один.

Я развернулся назад. Две девушки испугано кричали друг на друга, а заметив мое ничего не выражающее лицо, вдруг замолчали. Я помахал им рукой, приветствуя важных гостей, как в тот же миг они обе взорвались, залив меня своей фантомной кровью. Вместо девушек теперь предстали два трупа и разбросанные по всему номеру оторванные конечности. Кровь была по всюду, стекала с потолка густыми ручьями. Отель полностью оправдал свое название в этот момент. Воздух наполнился сладким карамельным запахом. Так для меня пахнет кровь.

Я подошел к трупу, лежащему на моей кровати, и узнал в них жертв с фотографий. Сейчас я видел Кэйтлин Костинелли, некогда красивую итальянку. Приготовился внимательно осматривать тело. Раздвинул веки, обнаружив пустые глазницы. Хирургическая работа, аккуратная и, можно сказать, чистая. Как и порезы. Над ней действительно работали скальпелем. Присмотревшись к широкой сине-багровой линии на шее, я обнаружил след от круглой металлической пряжки на гортани. Бархатка. Под ногтями осталась грязь, как мне изначально показалось. Выцарапав содержимое из-под ногтей, я убедился, что это черный бархат. Спустился к голени, которую покрывал некроз. Ступня отрублена острым топором, края раны ровные и четкие. Срез костей ровный; но можно было увидеть надруб и трещину. Работа, как и предполагалось, топора. Мясницкого.

Вторая лежала на полу. Я только потянулся к трупу чтобы сравнить повреждения, как голова взорвалась. Моя. Как будто мне прописали сильный подзатыльник белоснежным креслом.

Солнечные лучи коснулись век. Я очнулся лежащим на диване лицом на закрытой папке. Фотографии оставались разложенные на полу, только уже засвеченные до невозможности. В комнате не валялись трупы, что меня ни тогда, ни сейчас не удивило. Настораживало, что меня нахальным образом попросили не разглядывать такие важные улики и погрузили в коматоз до утра.