Чтение онлайн

— Расскажите хотя бы о течении обострения, чтобы я могла написать о симптомах…

— Ну, я попробую. А что вас интересует?

— Расскажите мне о том, как усугубилась болезнь его светлости.

— Ну, что я могу сказать… — важно начал секретарь.

Он смог сказать, что с месяц назад Карниваль стал чувствовать себя хуже, но, по обыкновению, не стал обращаться к врачу. Неделю назад он выехал к лорду Бёрлингтону, и вернулся в крайне дурном расположении духа. Взял вечернюю почту и заперся у себя в кабинете. Он был ужасно возбуждён, когда приехал, а в кабинете, прежде чем отправиться в спальню, громко разговаривал сам с собой.

— Он бредил? — с надеждой в голосе спросила Дороти.

— Полагаю, что нет.

— Но это всё же не слишком обычно — разговаривать с самим собой… И что же он говорил?

— Боюсь оскорбить ваш слух, дорогая. Самое безобидное, что он сказал, было, пожалуй: «Ведьма!» и «Лживая потаскуха», если вам угодно знать, — тушуясь, ответил секретарь.

Сестра тоже смутилась, но тут же строго поджала губы и предположила:

— Но, всё же, это вернее всего — бред. Нервное расстройство. Не может же такой человек, как его светлость… И вряд ли в его окружении найдётся леди, достойная подобного…

— Боюсь, дорогая, что я совершенно точно знаю, к кому была обращена эта брань. С вечерней почтой лорду доставили письмо от одной его родственницы — вдовы его сводного брата, которая время от времени обращается к нему за финансовой поддержкой. Он всегда приходит в ярость от её писем, а в последнее время она чрезвычайно назойлива.

— И всё же это так… грубо… — посетовала Дороти, качая головой с укоризной.

— Да, пожалуй. Характер у его светлости довольно крут. Старушка, кажется, и впрямь бедствует. Но она очень навязчива.

— Вполне допускаю, — согласилась сестра, всё же не меняя оскорблённого выражения лица. — И что же, ему стало плохо к утру?

— Да. Моя комната — во флигеле, но в неё проведена телефонная линия. Около четырёх утра меня разбудил звонок — лорд Карниваль задыхался и говорил так, словно уже был одной ногой в могиле. Я тут же побежал к нему, и увидел, что он лежит на постели, а на рубахе у него пятна крови. Так было, когда в прошлом году случился подобный кризис. Вероятно, он вообще не ложился. Он часто читает всю ночь напролёт.

Сестра часто закивала, словно подтверждая умозаключение секретаря, и придирчиво спросила:

— Я надеюсь, он хотя бы отчасти соблюдает постельный режим?

— Боюсь, что нет. Дорогая Дороти, это не в его характере. Он в тот же день после ночного приступа порывался идти куда-то, но к счастью, у него просто не хватило сил. К тому же, он никого и никогда не слушает, так что…

Неожиданно на столе звякнул электрический звонок. Джексон быстро поставил чашку на блюдце, и поспешил в комнату лорда. Его не было минуты две от силы, и, вернувшись, секретарь виновато пожал плечами.

— Ну вот, что я говорил? Желает диктовать письма. Никогда нельзя уходить, пока он не отпустит дважды. Но вы можете идти — его светлость сказал, что чувствует себя превосходно, и чтобы вы шли домой. Найдёте дорогу назад?

— Конечно, благодарю. вы так добры ко мне! — Дороти быстро поднялась и вышла вслед за Джексоном.

Выйдя из особняка, Ива немного прогулялась по парку, рассматривая дом с разных сторон и удивляясь его помпезности. Она была недовольна: Ей не удалось осмотреться в доме как следует, и она не составила истинного представления о самом его хозяине. Да, глубоко больной пожилой джентльмен с отвратительным характером, фантастически богатый, вероятно — прекрасно образованный и обладающий художественным вкусом, но личность — личность Карниваля была словно окутана плотным туманом. Как ни всматривалась Ива в этот туман, она видела в нём лишь самые смутные очертания. Лишь одно, исключительно логическое предположение посетило её: Если Карниваль был столь искушённым собирателем предметов искусства, то он мог страстно искать какую-то конкретную вещь, и это могло стать его навязчивой идеей, как это часто бывает с коллекционерами. Он посылает брокера на аукционные торги, он готов узнавать об этом предмете даже у духов минувшего, но…

Более всего Иве хотелось попасть в личный кабинет лорда. Именно там могли таиться ответы на многие вопросы, а потому — надо было вернуться в его дом и продолжить поиски.

На следующее утро Дороти и Эдвард Джексон встретились как старые друзья.

— Ну, как лорд Карниваль? — спросила сестра, оставляя свой чемоданчик в комнате секретаря, прежде чем навестить больного.

— Рвёт и мечет, дорогая, — с улыбкой ответил секретарь.

— Знаете, что я подумала, сэр? — с энтузиазмом продолжила Дороти. — Здесь очень нездоровая атмосфера. Эти тяжёлые гардины, расписные обои, гобелены! Вы знаете, что они губительны для лёгких? Многие больные чувствовали себя гораздо лучше после того, как комнаты их приводились в надлежащий вид. Я придаю гигиене решающее значение. И что, все комнаты лорда отделаны таким образом?

Сестра укоризненно смотрела на Джексона так, словно именно в его ответственность входила обстановка дома.

— Боюсь, что да, дорогая, — ответил тот.

— И личный кабинет его светлости отделан в том же духе? — не унималась Дороти.

— Ну, наподобие того.

— Надеюсь, в нём регулярно делают уборку?

— Боюсь, что нет. Лорд Карниваль не позволяет заходить в кабинет в его отсутствие, а, когда он работает, то убирать там, разумеется, нет никакой возможности.

— Какое удивительное пренебрежение элементарной гигиеной!

— И я не советую вам, Дороти, даже думать о каких-либо изменениях в жизни лорда. А тем более — выступать с какими-нибудь предложениями. Не советую.

Сестра вошла к Карнивалю, покорно опустив голову, и с удивлением обнаружила, что пациент довольно бодро прохаживается по комнате. Не обращая внимания на Дороти, Карниваль резко обратился к секретарю:

— Я так и знал. Я знал, что этот Олверни — полный болван. Взгляните, — он кинул на руки Джексону какой-то свёрток, и секретарь с трудом поймал его на лету.

— По-моему, довольно милая вещица… — осторожно предположил тот, заглядывая в свёрток и с опаской косясь на хозяина.

— Чушь! — отрезал Карниваль. — Совершенно не то. Лучше просто выкинуть деньги в окно, чем платить ему. Слепой болван.

Джексон отложил полураскрытый свёрток на комод и почтительно отступил.

— Мы пойдём в библиотеку и займёмся каталогом. А вы, — обратился он к сестре, — можете остаться пока здесь. Может, позже мне понадобится какая-нибудь пилюля, — в голосе Карниваля сквозил желчный сарказм.

— Я буду в вашем кабинете, если позволите. Почитаю медицинский журнал, — тихо сказала сестра Джексону, когда они выходили из спальни.

— Да, располагайтесь. Не завидую вам. Скорее всего, мы будем работать до ланча, так что времени у вас более чем достаточно.

Когда лорд Карниваль и Джексон спустились по деревянной лестнице с индонезийскими фигурами, и прошло некоторое время, достаточное для того, чтобы они углубились в работу, Ива вышла из секретарской и осмотрелась. В коридоре было четыре двери, все по одной стене: В саму секретарскую (она находилась ближе всех к лестнице), в кабинет лорда, в спальню и, видимо, гардеробную, которая замыкала коридор. Дверь в спальню оставалась открытой, и Ива ещё раз, уже не спеша и обстоятельно осмотрела это помещение. В нём не было ничего интересного, кроме свёртка, который продолжал лежать на комоде. Ива развернула его. Это было зеркало, обрамлённое серебряной филигранью, очень изящное, украшенное эмалью кантонской работы. Вещица, в самом деле, была очень хороша, и составила бы гордость любой коллекции. Карниваль был слишком придирчив, хотя — неизвестно, что сам он желал бы видеть в этом свёртке.