Чтение онлайн

«Вот тебе и „… самоим ездиить надо“, — стукнуло в голове у Шумилова, — вот так гусь лапчатый из деревни Бормотухино! И жена под боком в соседнем цехе экономистом работает, а на-ко вот, прими подарочек к дню работников интимных услуг!..»

Но Николай Семенович в это время, совсем не реагируя на обидные мысли секретаря парткома, увлеченный и сжигаемый страстью, энергично трепал своими крепкими руками легкие Верочкины наряды. Отчего та все время игриво хохотала, откидывая голову назад, и превесело повторяла: «Ух и баловник же вы, Николай Семенович, на вас совсем и не подумаешь». А сама, сладостно закрыв глаза, так и таяла под напором инструментальщика, гладила его по большой лысой голове и неизбежно сдавала позиции…

Тут зеркало вновь внезапно осветилось, игрою удивительных красок стерло столь пикантную сцену, и не успел Валерий Иванович опомниться, как снова увидел того же Николая Семеновича, но уже без Верочки — одного, одетого в просторную мышиного цвета куртку и старенький спортивный костюм. Лужин с каким-то газетным свертком в руках спускался по ступенькам лестницы, ведущей в подвал, что-то мурлыча себе под нос. Даже невооруженным глазом было заметно, что был он в превосходном расположении духа. Главный инструментальщик в тусклом освещении запыленной лампочки проследовал к одной из неказистых и обшарпанных дверей, достал большую связку ключей, отпер сначала один, а затем другой замок, воровато глянул по сторонам и потянул на себя. За первой неважненькой оказалась вторая, более массивная металлическая дверь.

«Смотри-ка, словно в банк заходит, — хмыкнул про себя секретарь парткома, — только без охраны».

Скрипнули петли, щелкнул выключатель, и слабенький свет озарил небольшое, порядком захламленное помещение. Справа и слева на полу уныло лежали какие-то коробки, ящики, несколько стопок старых газет, а прямо к стенам крепились в три яруса вместительные полки, заваленные разными свертками, посудой и прочей ненужной ерундой.

Здесь у Валерия Ивановича как-то само собой ненавязчиво всплыл вопрос: а для чего, собственно, эта замешанная на пыли рухлядь хранится за двумя не ветхого вида дверями? И вообще, кто может польститься на все это никчемное барахло?

Николай Семенович же отработанными движениями аккуратненько запер двери, подошел к стене напротив и сделал руками широкий жест, словно раздвигал занавески окна. И тут, присмотревшись, Шумилов понял, что вовсе не ошибся. Начальник отдела действительно отодвинул свисавшую до самого пола, почти незаметную старую брезентовую ткань и обнажил поверхность кирпичной стены. Достал еще один длинненький ключ, покопался им в кирпичах и надавил на кладку рукой. Та бесшумно разломилась, тут же превратившись в дверь, искусно раскрашенную под кирпич. Лужин нырнул в темный проем, через секунду вспыхнул более яркий свет, и Валерий Иванович только рот раскрыл от неподдельного изумления.

«Нет, это уже попахивает не банком, а не иначе как тайным бункером… пока что неизвестного назначения. — подумал тут же хозяин квартиры, — вполне возможно, что Николая Семеновича мы просто недооценили».

Новое помещение было попросторнее, гораздо почище и посветлее — полная противоположность первого. Деревянный пол радовал глаз широкими добротными досками, по выкрашенным светлой краской стенам стояли высокие стеллажи, разделенные на мелкие ячейки, а сразу же справа за дверью — небольшой письменный стол с парой ящичков и настольной лампой с розовой матерчатой головой.

Лужин закрыл дверь, глубоко вздохнув, сел за стол и неторопливо развернул газету. В ней оказалась пестрая сатиновая тряпка, из которой вынырнула кучка каких-то железок.

— Да ведь это же инструмент! — прошептал Шумилов, неотрывно следя за Лужиным.

После окончания института Валерий Иванович около четырех лет проработал технологом в одном из цехов завода, поэтому инструмент знал не по наслышке. Сам Орлов иногда по-отечески любил повторять свою крылатую фразу: «Каждый начальник цеха должен знать, что план его лежит на кончике резца, поэтому, друзья мои, следите и берегите инструмент. А иначе, как поется в песне, вам удачи не видать!» И это отчасти действительно было так.

Инструментальщик любовным взглядом еще раз приласкал лежащие перед ним железки и порылся в одном из настольных ящичков. Вынул из него несколько небольших бумажек и, проронив многозначительно: «Так… ну что же… запишем для порядка… добро пожаловать в новый дом…», начал что-то писать, шевеля при этом губами. Сделав нужные записи на бумажках, положил их на место и принялся, расхаживая, сосредоточенно раскладывать по ячейкам содержимое свертка.

И тут только до Валерия Ивановича дошел истинный смысл предназначения спрятанной от посторонних глаз, словно в сейфе, комнаты — это была ни много, ни мало, а настоящая инструментальная кладовая с полной картотекой всего хранящегося в ней. Но для чего здесь, в подвале жилого дома, устраивать целый склад инструмента? Непонятно! И для кого все это предназначено?.. На эти вопросы мог ответить лишь только сам Николай Семенович Лужин. Но определенно было одно — все это он просто утащил с родного завода. Натаскал постепенно, как грач веточки, когда строит себе весною гнездо.

Шумилов отказывался верить своим глазам.

«Вот так Николай Семенович! Ну и фрукт!.. Экое гнездышко соорудил!.. А спрашивается, для надобности какой? Неужели так вжился в образ, что даже не хочет и после работы с ним расставаться? Как такая мыслишка и в голову-то могла заползти? Что это, болезнь или просто патологическая жадность, как у Кощея Бессмертного? Хотя жадность, наверное, и есть болезнь. А впрочем, черт его знает… Во всяком случае, Николай Семенович чахлым совсем не выглядит, а даже, напротив, цветет и пахнет, как куст сирени.»

И чего здесь только не было: сверла, плашки, метчики, разные резцы и фрезы, напильники, ножовочные полотна и пилы, гаечные ключи и отвертки, большие и совсем крохотные тиски, наждачная бумага кусками и в рулонах, рулетки и линейки, паяльные лампы, стамески и молотки, дрели ручные и электрические, швабры, куча разных тряпок, целая коробка электрических лампочек, три лома, целая куча металлических ведер, вставленных одно в одно, и даже два настольно-сверлильных станка… Короче, всего не перечесть. Ну просто как в Греции!..

Было видно, что Николай Семенович потрудился основательно, создавая это уникальное хранилище. Такому «вернисажу» запросто бы позавидовали сразу несколько десятков человек. Также было очевидно, что этот «грачик» в облике человека упорно трудился не только весной, но и в другие времена года, и брачный период у него явно затянулся.

Разложив аккуратненько инструмент, Лужин на мгновение замер, словно что-то усиленно припоминал. Затем, поиграв губами, сунул в карман руку и, приблизившись к стеллажу, вылил в деревянный ящичек целый дождь блестящих гаек. Пошаркав рука об руку, снова уселся за стол и, вытянув и скрестив ноги, как Наполеон перед боем, о чем-то задумался. Его отсутствующий взгляд уперся в стену напротив, где на гвоздике чуть повыше стеллажа одиноко скучала белая картонка с нанесенным по трафарету текстом: «Бросил бумагу, окурок — проявил неряшливость и бескультурье!».

Этот поистине замечательный лозунг, как попытку приобщить в культуре широкие массы трудящихся, сочинил однажды заместитель Валерия Ивановича по идеологии Константин Васильевич Купцов. Слова обращения, по правде говоря, Шумилову совсем не понравились, но возражать тогда он не стал, и, быстро размножившись, подобные таблички-плакаты стараниями трудолюбивого зама вмиг разлетелись по всем подразделениям завода. Не обошли они, оказывается, и внештатную структуру Николая Семеновича, найдя полную поддержку в его отзывчивой и бережливой душе.