Чтение онлайн

Да, до пенсионного возраста, когда на законном основании ты можешь выйти «в тираж», еще и палкой не докинуть — целое двадцатилетие. Целое море времени. Подумать только: две тысячи седьмой год… Третье тысячелетие… Просто фантастика!.. Да и какой смысл пытаться туда заглянуть, ведь жизнь на этом не кончается. Правильно говорят: всему свое время. Вот и директор, отметив юбилей, на отдых, похоже, не собирается. Цветет и пахнет, полон сил и энергии. А на чествовании в присутствии начальников цехов и отделов завода во всеуслышание заявил: «Многие, я знаю, поговаривают, что Орлов, мол, после юбилея на пенсию вскоре уйдет. Напрасно ждут!.. Мы еще поработаем. Как говорят, деревья умирают стоя!.. Так что должен, друзья мои, вас разочаровать, не тешьте себя пустой надеждой. А кому не нравится — скатертью дорога!..»

Все это было сказано со злым оптимизмом и явным вызовом. Что породили тогда слова генерального в душах присутствующих людей — одному только богу или черту известно. Но при желании по их лицам можно было прочесть очень и очень многое.

Да… время изменилось, меняются и люди. После апреля восемьдесят пятого вроде бы не так уж и много времени-то прошло, а люди уже не те… Сложнее с ними работать. Не как раньше. Бояться стали меньше, а говорить — больше. Вон один только Сердюков сколько крови попил. И как таких секретарями выбирают?! С ним на оперативках и разговаривать-то не хочется, потому что в любой момент можно ожидать подвоха в виде какого-нибудь заковыристого вопросика. Терпение с ним нужно железное, а нервы — просто стальные.

Валерий Иванович знал, что с Сердюковым Анатолием Витальевичем куда приятнее проводить индивидуальную разъяснительную работу, а не отвечать перед широкой аудиторией, потому как вопросы у него были, мягко говоря, не совсем простые. А точнее выразиться, то совсем непростые, на которые и сам он правильного ответа пока что не знал. Спрашивать же на совещаниях в райкоме было неудобно. Могли просто не понять. Ведь как-никак, а он представлял интересы ведущего в районе предприятия более чем с десятью тысячами работающих, во главе которого стоял один из самых известных в городе людей — Лев Петрович Орлов. Человек большо-о-го полета. Руководил бессменно вот уже двадцать второй год. Предприятие всегда было в передовых. В соцсоревновании не только по городу, но и по отрасли неизменно получало знамена, что воспринималось как само собой разумеющийся факт. Всегда выполняло и даже перевыполняло план и служило естественным ориентиром и образцом для других. Так что каждое слово надо было раз десять взвесить, прежде чем открыть рот.

Анатолий же Витальевич Сердюков второй год работал секретарем партбюро в одной из самых крупных цеховых парторганизаций.

С виду неказистый, среднего роста, в очках, с порядком поредевшей спереди рыжей шевелюрой волос и заметной даже для невооруженного глаза кавалерийской походкой. Он всегда спокойно и внимательно смотрел на своего собеседника, и казалось, что совсем несложно понять, о чем думает этот с виду такой открытый и бесхитростный человек. Но, когда Анатолий Витальевич начинал говорить, чтобы невозмутимо выпустить наружу то, что накопилось у него внутри, результат оказывался непредсказуемым.

Это был человек новой перестроечной волны. Крепкий телом, смелый, а иногда даже и злой на язык. Эдакий дотошный почемучка, всегда настроенный добраться до самой сути истины и не соблюдающий при этом никакого партийного такта.

Как любил говаривать директор, без всякого зазрения совести он запросто при всех мог бухнуть, почему работу по приему в партию надо проводить по разнарядке парткома, а не по желанию самих людей. Или почему людям, лишь по образованию или должности относящимся к интеллигенции, вступить в партию гораздо сложнее, чем простым рабочим. Сначала надо принять четверых, а то и пятерых рабочих, и уж затем и одного интеллигента. Хотя в партийном уставе об этом ни гугу. Любому дураку понятно, что люди с высшим образованием могли разобраться и в политике, и в экономике гораздо быстрее, чем простые рабочие. Не зря же, наверное, с детства усиленно твердили, что знания — это сила. С этим можно легко согласиться. А если к этому еще прибавить и мудрость жизненного опыта…

Но лозунг о диктатуре пролетариата и ведущей роли рабочего класса в обществе искусственно сдерживал вступление в партию интеллигентов. Соблюдение соотношения при приеме в партию было установкой сверху. Причем не из райкома или там горкома, а оттуда — из самой Москвы. Ну а это, почитай, все тот же закон. А законы, как известно, не обсуждаются, а подлежат неукоснительному выполнению, потому как все уже давно здесь за тебя продумано и согласовано. И вообще — это уже не твоего ума дело. Что там, на самом верху, глупее тебя, что ли, люди?

Да и где это видано, чтобы какой-то секретарь парткома, пусть даже и крупного предприятия, мог нарушить верховные установки. Святая святых. Об этом даже и речи быть не могло. Таких, как он, вожаков хоть пруд пруди. Стоит лишь топнуть ногой, и все они враз поменяются, а сама система как была незыблемой, так и останется. И никто ничего не заметит. Это уж поверьте!.. А с серьезным выражением лица убедительно объяснят: «Естественное обновление кадров…» Вещь такая же неизбежная, как и смена погоды.

Впрочем, где-то там, в глубине души у Валерия Ивановича это скользкое слово «прослойка» вызывало моральное неприятие. Слышалось в нем какая-то безликость и неполноценность. Вы вслушайтесь только: «Человек из прослойки общества…» А? Каково? Но неполноценным-то он как раз себя и не ощущал, а даже, заметьте, наоборот. Он, представитель технической интеллигенции, которая по Уставу партии была всего лишь прослойкой между двумя ведущими в стране классами — рабочими и колхозным крестьянством, сам успешно руководил этими людьми.

Что ж получается. Чтобы влиться в ряды рабочего класса, стать его полноправным членом, достаточно окончить восьмилетку или десять классов средней или вечерней школы и пойти работать куда-нибудь на производство. И вот ты уже рабочий класс — «гегемон»! И никто по большому счету не примет во внимание, что многие «гегемоны» в период всего своего обучения слыли горькими двоечниками, троечниками и разгильдяями, и если бы не решения о всеобщем среднем образовании в стране, то неизвестно вообще, получили бы они когда-нибудь свои о-очень средненькие аттестаты.

Ну а если после средней школы ты решил продолжить учебу? Если ты, не считаясь со временем, недосыпая и недоедая, торчал безвылазно в библиотеках, постигая премудрость выбранной науки, и наконец-то получил свой драгоценный диплом о среднем специальном или высшем образовании? То в результате всех своих праведных трудов ты сможешь причислить себя не к самому передовому и ведущему классу, а лишь только к этой самой пресловутой прослойке.

Интересно, а что по этому поводу думали люди, находившиеся там, на самом верху? Ведь не могли же эти вопросы они все время обходить стороной?

Учитывая то, что с каждым годом все большее количество молодежи по окончании школы желало продолжить образование, нетрудно представить, что будет годиков эдак через пятнадцать-двадцать. Очевидно, что большая часть населения Союза окажется в интеллигентах, в прослойке, которая, разросшись, станет самой объемной частью социального пирога. Это же очевидно!.. Такова неизбежная логика дальнейшего прогресса!.. И поэтому не так уж и сложно добраться до вывода о временной ведущей роли рабочего класса как самого передового и многочисленного класса общества. Перспектива все равно за интеллигенцией.