Чтение онлайн

Я с пониманием оценил, что Миддлуотер предусмотрительно направил нас к майору Бен Мордехаю, великолепно знающему русский язык. Но за ужином я привычно отмалчивался, почти как когда-то на вечеринке с Эвой и Стахом, хотя мне в тот монгольский вечер с Акико и Эзрой было очень хорошо, даже приятно. Я впитывал в себя человеческие эмоции Эзры, можно сказать, обучался им, примерял их к себе, назначая в чём-то как эталон. Мне понравилась песня Высоцкого «Як-истребитель», я попросил прокрутить её ещё раз. Сейчас диктую «прокрутить» по привычке, несмотря на то, что, по-моему, и в звуковоспроизводящих устройствах сейчас уже почти нет подвижных деталей, но слово осталось и пока не заменилось. Не знаю, какие синонимы сейчас в ходу там, в России. Скорее всего, везде — разные.

И всё же смысл и значение того нашего вечера с Акико и Эзрой в Гоби для нас останется навсегда совсем в другом, о чем Бен Мордехай заговорил после сытного ужина — очень горячего сладкого цейлонского чаю с подсолёнными и подперчёнными биляшами — и советской эстрадной музыки, ставшей ностальгической классикой жанра. А было так.

— Дорогая Челия. Уважаемый Роберт, — Эзра начал почти торжественно, поочередно внимательно вглядываясь в наши лица, и мы поняли, что ему приходится прилагать волевое усилие, чтобы сдерживать своё волнение. — Вспомните, днём подошла к нам беспристрастная, объективная Салли и легла от нас троих в десяти шагах. Это семь с половиной или восемь метров. Когда я один, она ощущает мою защитную оболочку на расстоянии трёх метров от меня. Но у «Вильги» нас оказалось рядом друг с другом сразу трое, и наши оболочки благодаря однородности, их внутреннему сродству, соединились, усилились и выросли в диаметре. Это раз. Ваш «импульсный выстрел» в меня, мисс, в вечер вашего приезда. Я был по-настоящему потрясён не столько выстрелом, сколько тем, что ко мне пожаловали такие же, как я сам. Это два. Вы видите, я в этом убеждён, мою ауру, Челия и Роберт, а я различаю ваши. Да-да, я вижу, вижу, хорошо их вижу. Ауры у меня и у вас сферические по форме и в поперечнике до трёх-трёх с половиной метров у каждого из нас. Гораздо больше размерами, чем у обычных людей. У Христа и Будды они достигали, полагают, нескольких километров в диаметре. Мы не достигли духовности их уровней, однако, мы с вами, находясь рядом, вполне можем контролировать друг друга по состоянию ауры, это — три. Вы воспринимаете многое во мне, а я, в свою очередь, в вас, в интуитивном виде, на интуитивном уровне, я не могу подобрать более удачного определения. Не для всего, что есть в нас самих, у нас уже есть слова. Этого для начала хватит? Меня не интересует, кто вы на самом деле, и вы глубоко в себя меня не пускаете, я это понимаю и уважаю вашу тайну, и в глубины ваших сокровенных «я» совершенно не стремлюсь. Вы это во мне тоже очень даже понимаете. И теперь мы поняли, кто мы такие есть. Так в части нашего духовного сродства, сможем ли мы — новые люди — мы вправе познакомиться друг с другом поближе? Сразу скажу: мы втроём понимаем, что Джеймс Миддлуотер пока не с нами, что в этих делах он — непосвящённый. Но он остаётся и всегда останется большим нашим другом, и этим всё сказано. Так?

— Да, это так, — тихо отозвалась Акико. — Вы всё сказали правильно. Расскажите, как это начиналось у вас?

— Благодарю вас за откровенность, я ценю её очень высоко, — переведя дух, с явным облегчением заговорил Бен Мордехай. — Разумеется, расскажу. Я в юности мог избрать религиозную карьеру. Этого очень хотел мой отец. Или стать глубоко верующим и глубоко религиозным человеком, как моя мать, как многие из моих родственников. Но этого не произошло, хотя в меня с детства очень глубоко вошло ощущение, что я и живу-то на этом свете только потому, что этого хочет Бог. Я непрестанно и горячо молился, чтобы Бог послал мне откровение, какой моей службы Ему Он хочет, но ответа внутри не слышал. Я никогда не говорил себе, что не улавливаю ответа или не замечаю какого-нибудь знамения, потому что Бога нет, я был уверен в том, что пока не умею услышать или распознать как-то иначе Его волю. Я долго размышлял и избрал для себя всё-таки военную стезю, потому что моя маленькая великая страна нуждается в том, чтобы её защищали достойные и умелые руки.

Бытовой, народный русский я узнал одновременно с ивритом, потому что жили мы на городской окраине, рядом был кибуц, и я играл на улице с еврейскими ребятишками из Советского Союза. Сейчас у нас тоже довольно скромная квартирка в микрорайоне Рамот Алеф в Иерусалиме, потому что там я вынужденно ушёл в отставку, и мы здорово экономим для будущей учёбы детей. Наши девочки так быстро растут… А тогда я внимательно читал, много работал над собой, и сам делал себя. Дядины книжки прочёл на русском и понял, наконец, что ответ Бога на мои Ему вопросы давно содержался в моей душе. Я правильно сделал свой выбор. Выбор мужчины. Бойца. Служил бы в нашем спецназе и дальше, если б не тяжёлые ранения. Попасть сюда, в войска ООН, мне помог в своё время отец Джеймса Миддлуотера — мистер Говард. А моего давнего друга Джеймса когда-то выручил из центральноафриканского плена я, мир тесен. Моё счастье, что меня поддержала и Рахиль, как поддерживает во всём, не упуская, конечно, и своего личного интереса от нашего союза. Я ещё молод, но мне очень близки, кроме, пожалуй, упоминания о горе, ведь я теперь иной, мысли нашего и всемирного поэта Иосифа Бродского, высказанные им в стихах:

Что сказать мне о жизни. Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

— А вы, Роберт, — прямо спросил Бен Мордехай, закончив свой достаточно откровенный рассказ, — вы ощущали внутри себя вашу Душу?

На этот раз Акико промолчала. Она не стала смотреть на меня, чуть отвернулась и опустила голову, и я понял, что сейчас она специально сосредоточилась и прочитывает мои мысли прежде, чем прозвучат слова. Наверное, чтобы остановить меня вовремя.

— Не стал бы вам отвечать, окажись я среди чужих, это вы прекрасно и сами понимаете, Эзра, — сказал я. — Что ж? Откровенность в ответ на вашу откровенность. У меня тоже был, скажем, подобный разговор с некоторыми русскими. Так сегодня не во всём подтверждаются слова составителя их толкового словаря Владимира Ивановича Даля, повествующие о душе: «Душа — бессмертное духовное существо, одарённое разумом и волею. Душа — также душевные и духовные качества человека, совесть, внутреннее чувство». Эти понятия продолжают жить на бытовом уровне, и люди их ещё используют. Однако обычная, хотя и бессмертная человечья душа не имеет собственного разума. Она не имеет и сознания. Она не испытывает ни эмоций, ни чувств и не имеет воли. Наверное, и она сложна, и многокомпонентна, и на очень и очень многое влияет. Но оказывается, что обычная душа, невзирая на её очевидную многосоставленность и своеобразную сложность, в чём-то сродни простому записывающему информацию устройству. Так что, сэр, вы имеете в виду Душу с большой буквы, то есть, вероятно, Монаду, а я — только душу, которую пишут с маленькой.

— Я действительно очень хорошо понял, Роберт, то скрытое для непосвящённых в вашем ответе, — ещё более откровенно заговорил Бен Мордехай. — Мы, здесь присутствующие, уже втроём от остальных людских «душ» отличаемся тем, что души наши теперь в качественно ином положении. Скажу лишь, что с душой, объединившейся с сознанием, и мне стало легче читать то, что записано перстом Божиим в мире вокруг меня. И этим сказано почти всё! Добро пожаловать в новый мир, мои друзья. Я рад, что во всем мире одновременно появилась новая сила, рать Божья, способная противостоять тем силам, которые добиваются злой цели любой ценой, и побеждать их всё более крепнущей силой просветляющегося духа. Мои вопросы к вам на этом закончились. Добавлю лишь, что и на этой базе и в войсках ООН я уже не одинок. И нас с каждым днём всё больше.

— Вот, оказывается, как мы узнаём друг друга, — тихо проговорила Акико. — Я, как и вы, тоже чувствовала, что не одинока, но как-то не очень верилось, что нас в мире прибавляется. Нам, пожалуй, пора, мистер Эзра. Спасибо вам.

— Что ж, друзья, до завтра, — сказал, проводив нас и прощаясь у двери нашего домика, Бен Мордехай. — Вам, мисс Челия, очень полезно было бы познакомиться с нашим военным врачом, майором Кокориным. Он русский, и в вопросах души гораздо более сведущий, чем я. Думаю, Андрей Кокорин может стать полезным и вам, Роберт.

Едва мы с Акико оказались наедине в гостеприимном и теплом домике, обоим стало ясно, насколько мы друг по другу истосковались. Мы обнялись ещё в передней, потом стали раздевать друг друга, продвигаясь по ходу дела к спальне Акико, и не хотелось нам отрываться друг от друга долго-долго.

4. Назревшее пояснение к непростым взаимоотношениям героев и многоликих авторов этой притчи

— Ты, дорогой, уважаемый автор, всё-таки продолжаешь считать себя скованным поступающей от меня информацией, чувствуешь это, ощущаешь, к сожалению, — мысленно обратился ко мне Борис Густов. — Пусть так. Но, выучившись воспринимать информацию из моего времени ещё и помимо меня, по другим каналам, ты, брат, всё же согласись, что с истолкованием значений завтрашних для тебя событий без моей помощи справляешься не всегда.

— Спасибо за всё, от тебя приходящее, — кротко и коротко подумал я, дабы не ввязываться в безмолвную дискуссию. Сегодняшнее его настроение меня насторожило, что бы значило это близкое к весёлому многословие в сочетании с явственно проявившимся самомнением? Перерыв в нашем с ним общении подзатянулся по не во всём от нас зависящим обстоятельствам, и, исходя из опыта общения с людьми, я стал опасаться, что возобновлять знакомство придется всё с той же выработки общего языка, предшествующей полноценному, взаимополезному обмену.

— Ты вбираешь драгоценные крупицы жизни оттуда, а для меня — отсюда, из моего мира, тобой представляемого, однако изначально во многом иного, чем твой. Мира, который, как и твой, в своём развитии также существенно изменился, а ты не всегда это отмечаешь, — продолжал Борис своё мысленное обращение ко мне. — Почему? Да потому, что ты не жил в моё время, для тебя оно вероятное будущее, и, наверное, ты улавливаешь всего лишь предпосылки возможных событий. И, понятно, знать пока не можешь, как почти все из живущих, доведётся ли тебе самому до прихода этих дней дожить. А равно: до твоего в них прихода.