Чтение онлайн

Если новизна меня касается, к чему новому следует ещё приготовиться загодя? О чём он предупреждает? Ко мне ли относится его предупреждение? Я и без того уже живу, осознавая, что незримые связи — я их прочувствовал и ощущение нарастает — соединили меня, почитай, со всем миром и существенно расширили и расцветили мой внутридушевный кругозор. По существу, раздвинули и детализовали, ни много, ни мало, и жизненное пространство ныне моей души и её содержимое для нового синтеза. Изменилось и моё собственное сознание, хотел ли я того, принимаясь за эту работу, или нет, предчувствовал или не предполагал. Если так, то, видимо, я стал «умнеть». До этого я был с совершенно другим умом, доверчивым, простым, социалистическим. Но это тоже был обычный человеческий ум. Мой тогдашний ум.

Кроме того, за время совместной с Борисом длительной работы я научился воспринимать многое из идущего от него, уже не закрывая глаз, и можно стало записывать принимаемое сразу, а не из перегоняемого из предварительной памяти и подлежащего затем осмыслению. Я не профессиональная машинистка, и глаза требовались мне, чтобы находить нужные клавиши. Позже, когда я стал надиктовывать текст от Бориса непосредственно на компьютер, то принялся поступающую информацию параллельно с приёмом оценивать, обдумывать и располагать в порядке, устраивающем меня, а не Бориса.

Возобновив многолетнюю привычку, я снова стал расхаживать по рабочему кабинету — дома, в городской квартире, — да и по горнице, на даче, имея пальцы и вообще руки свободными. И теперь они обрели новую для них роль своеобразных антенн, воспринимающих потоки, текущие, мне поначалу показалось, от подсознания, или, если угодно, из сверхсознания, а скорее — отовсюду, — и чутко на малейшую новизну реагирующих.

На этом этапе вскоре я с некоторым удивлением понял, что по ходу дела изменилась технология моего труда. О клавиатуре и о том, что я не машинистка, я почти забыл. К облегчению работы, как и ко всему хорошему в жизни, привыкаешь быстро. И мне захотелось углубиться в это новое для меня явление, но не чересчур, чтобы не отвлечься и не сойти с основного направления, а в то же время понять, познать, что внутри меня происходит. Что происходит в начавшейся эре Водолея с некоторыми из окружающих, моих современников, и не только в России? Каких качеств новая эпоха уже требует от нас, чтобы мы становились ей созвучными, ей соответствующими, и всё же сохраняли в себе то священное, что сделало нас людьми и позволит и в дальнейшем с гордостью ощущать себя людьми? Так не содержат ли слова Бориса скрытой издёвки по этому поводу, не затевает ли он какой-либо каверзы? Чего-то он не договаривает. Что тревожит его? Стоит ли при этом комплексовать и мне? Он за меня — беспокоится?

Я действительно уловил от него мысль, что в его недалёком уже времени инженеры осознанно реализовывают небывалые проекты в области многомерных пространств, и развиваю эту новую для меня мысль, возможно, утрируя, по-своему. Суть её в следующем. Всё, что до сих пор строилось человеком, имеет свои отображения и в более тонких мирах. Но «получается» в вышних сферах как бы само собой, когда в нашем мире создаётся то или иное устройство, возводится здание, спускается на воду судно, взмывает в небо летательный аппарат и тому подобное. Издается ли книга. Или ребенок рисует свои каракульки, лепит зверушку из пластилина. То есть в тех тонких мирах человек творит тоже, но сегодня это происходит неосознанно. Как и вчера-позавчера.

Завтра положение может измениться: процесс творения в вышних многомерных пространствах дойдет и до сознательных конструкторов и до производств, существующих в нашем четырёхмерном, как полагал великий выдумщик Эйнштейн, мире. Ведь некоторым из профессионалов новой формации описываемое мной всё или по частям давно известно, они длительное время с невидимым, но ощутимым миром многомерных пространств работают. Это, к примеру, медики, монахи, писатели, художники, телохранители высоких политических особ, осуществляющие энергоинформационную защиту своих боссов и на астральном уровне. Наконец, это разведчики и контрразведчики. Но не все из них обнародуют результаты, дающие возможность добывать и хранить секреты или отъединённо от всех любознаек кормиться.

На чужие секреты, скажу сразу, я не покушаюсь, их оберегают действительно мощные профессионалы, даже случайно нарваться на которых чрезвычайно опасно. Но иногда оберегают лишь с момента официального засекречивания, когда нечто уже разрабатывается или строится, а не с прихода первой мысли, идеи. Проблеска, сопровождающегося экстраординарными эмоциями творца, автора возможной будущей разработки, если она будет включена в план новой техники и реально профинансирована. Несколько раз за жизнь я, неожиданно для себя, улавливал такие идеи, вероятно, вместе с эмоциями будущего автора. Какое-то время мог быть под впечатлением от новизны идеи, потом забывал о ней, поскольку к моей работе она отношения не имела. И когда через несколько лет средства массовой информации скупо сообщали о проведённых испытаниях чего-то выдающегося в той или иной стране, не обязательно в России, я вспоминал о некогда блеснувшей идее и понимал, на каких принципах эта явно теперь секретная штука работает. Возможно, что подобным образом в разных странах одновременно изобрели радио Попов и Маркони, порознь работавшие над одной и той же темой. Больше ста лет с тех пор историки ожесточённо спорят друг с другом, кто же из двух не знакомых между собой авторов был самым первым. Если нечем заняться, пусть и дальше спорят, это их скудный хлеб.

Припоминаю, Борис дополнил мои размышления: «Историкам особенно полезно было бы овладеть методикой чтения не только акашических хроник в своих душах и в душах других живущих и ушедших людей, но и научиться считывать информацию от животных, растений, из находимых разнообразных археологических древностей. Вот когда они поймут, что действительная история человечества имеет очень мало общего с той антинаучной чепухой, которой они от корки до корки старательно засевают свои учебники и диссертации. Ни Азазелло, ни Коровьев научных званий не имели, а информацию получали любую, какую хотели. Причем, достоверную. И легко! Чем человек хуже этих булгаковских демонов? Или разве глупее?»

Борис хочет от меня, чтобы я рассказал о новой науке и новой технике его времени, которая, возможно, уже создается сегодня? Технократ! Я же, напротив, хочу рассказывать о моих героях. Весь мой жизненный опыт говорит о том, что никакая техника не в состоянии сделать человека надолго счастливым. Совершенствуемая техника и счастье человеческое пребывают просто в разных категориях.

О героях, о героях и о героях! О них хочу говорить.

Кроме того, ни о ком и ни о чём ином, кроме их жизней, я сейчас и рассказывать не смог бы. Не получится — я теперь не в состоянии. Потому что занят моими героями по горло, по уши, выше бровей, по маковку, а своих героев каждому автору необходимо любить. И пока я не сумею объясниться им в моей любви так, чтобы моё объяснение их по-настоящему удовлетворило, они не отпустят меня от себя для дальнейшего продолжения моей собственной жизни и мной её интенсивного и интересного проживания. Подсказал мне это когда-то опять-таки Борис.

Подсказал, мне кажется, увещевающим, даже каким-то успокоительным тоном, когда я в очередной раз ощутил усталость, а временами чувствовал даже отчаяние оттого, что проблемные узлы в моей вещи завязываются непредвиденно более сложными, чем поначалу предполагалось. И хотелось. Впрочем, и я ведь не только автор, но и действующий и взаимодействующий в объёмах моего произведения трудолюбивый участник и орудие, в некоторых плоскостях произведения подобное грубовато сделанному консервному ножу, никак пока не скальпелю. Тем более, не тончайшему микролазерному лучу для операций на клеточном уровне. А ведь есть в окружающей нас природе и субклеточный, и ещё более тонкие уровни.

Мне представляется также, что у меня нет пока отображения главнейшего героя в принятом смысле. Я не воспротивился бы, чтобы присутствие Его ощущалось, поскольку жизненно необходим хотя бы снисходительный и благожелательный взор Его на всякие наши проделки и похождения.

Кроме того, заноза-автор из меня выявился-выделился, от меня отделился и далее поплыл в своих собственных трудах и заботах уже сам по себе, почти как полноправный герой произведения. Меня оставил. Спасибо, что не кинул. Вот до каких новейших пониманий я дозрел. А как теперь быть без этого отделившегося от меня автора, ушедшего читать Вернадского, кто продолжит работу?

— Вспомни, — прошелестела мне вновь наконец-то слышимая лишь внутреннему слуху камышовая Борисова свирель, — как с тобой уже было, когда ты заинтересовался эпохой Петра Великого, как начал кропотливо подбирать материалы. Вспомни, какими ты увидел характеры хитромудрого, как приснопамятный Одиссей, временами резкого, или, наоборот, робкого, то пытающегося выглядеть новым аристократом, то в чем-то простецкого и мужиковатого генерал-прокурора Павла Ягужинского, пассионарного незаменимого служаки сержанта Щепотева, в каком неожиданном развороте стала представать казавшаяся изначально могущественной духовная фигура самого Петра, упразднившего даже патриаршество, — и что?