Чтение онлайн

В селе были 3 сноповязалки (у нас их называли самовязалки), каждая на 2 хозяина. Наше хозяйство можно было считать богатым. Отец сам построил ветряную мельницу. У нас были сельскохозяйственные машины для своей семьи — сеялки, веялки, молотильные машины, сохи (позднее завели плуги), но жали и молотили и для людей, обратившихся за помощью. Одна машина была куплена в 1912 году — самовязалка, самосброска, сенокосилка — и потом ещё одна. Машины покупали в кредит в акционерном обществе. В 1927 году отец купил триер за 380 рублей, а в 1928 году наш триер советские власти конфисковали. Это было устройство для провеивания от шелухи, семян сорняков и твёрдых комков и сортировки по длине зерна.

Отец был очень трудолюбивым человеком и приучал детей хорошо уметь и любить выполнять любую необходимую работу. До революции держали по два работника, после — одного. Каждого работника надо было, в первую очередь, накормить, одеть. Один из них, Макар Семёнович, жил у нас 13 лет и не хотел заводить своё хозяйство. Мы, дети, ему подчинялись, не смели ослушаться. А второй работник, Гриша, молодой, поработав у нас, завёл потом своё хозяйство, выучился и тоже поставил кузницу.

Был отец человеком глубоко религиозным. Он со старанием пел в церковном хоре, стал церковным старостой, потом за его честность избрали сельским старостой, позже и старшиной.

Я пошёл учиться в первый класс в 1911 году. Учился с интересом и легко, и после рождественских каникул меня перевели уже во второй класс. До сих пор помню стихотворение, которое выучил в школе в 1912 году. Оно посвящено манифесту царя-освободителя Александра Второго от 18 февраля 1861 года об освобождении крепостных крестьян. Вот оно, как тогда заучил:

Посмотри, в избе мерцает, светит огонёк,

Возле девочки-малютки собрался кружок.

И с трудом, от слова к слову, пальчиком водя,

По-печатному читает мужичкам дитя.

Мужички, в глубокой думе, слушают, молчат,

Разве крикнет кто-нибудь, чтоб уняли ребят.

Бабы сунут деткам соску, чтобы рот заткнуть,

Чтоб самим бы, краем уха, слышать что-нибудь.

Даже, с печи не слезавший много-много лет,

Свесил голову и смотрит, хоть не слышит, дед.

Что ж так слушают малютку, иль уж так умна?

Нет, одна в семье умеет грамоте она.

И пришлось ей, младенице, старичкам прочесть

Про желанную свободу дорогую весть.

В 1913 году я окончил четвёртый класс и получил документ об успешном окончании начальной школы, этим очень был доволен отец.

В 1917 году, после революции, запретили частную торговлю, обложили налогом, заставили сдавать хлеб. Загружали по 40–50 подвод в день (по двадцати пяти пудов зерна в мешках на лошадь, пуд это сорок фунтов, или шестнадцать килограммов). Арендованные земли разделили и распределили крестьянам. Когда в 1918 году пришли чехи, отцу предлагали снова взять земли обратно, но он арендовать её отказался, посчитав, что хватит и своей земли, которая положена на каждого едока.

В селе случился пожар. Это несчастье позже сыграло положительную роль в моей судьбе.

В 1928 году наше село Пименовка разделили на «пятидесятки», то есть в каждой «пятидесятке» по 50 дворов. В одной из них старостой назначили меня. Я должен был обеспечить сдачу государству муки, зерна. Но заданного количества собрать не смог. За это меня судили. Присудили две недели тюрьмы и 5 лет ссылки в Вологодскую или Северо-Двинскую губернию. Я выбрал Вологодскую. К этому времени наш дом был уже конфискован.

В этом и следующем годах, если люди «пятидесятки» не сдавали назначенный хлеб, то старшего день и ночь держали в сельсовете, несмотря на сенокос. В период «июньской заготовки» выступившего на собрании свата Иванова Дмитрия Ильича с честным объяснением, почему хлеба нет, арестовали и расстреляли за вредительство. Доводы, что зерно, которое оставалось после прошлогодней заготовки на зиму на семена, весной всё посеяно, а нового урожая ещё нет, власти не признавали.

На обвинённых в саботаже заготовок накладывали «бойкот»: детей не принимали в школу, заколачивали колодец с водой, всем членам семьи ничего не продавали в магазине. Самого хозяина виновной в не сдаче зерна семьи могли водить по улицам села в жару одетого в шубу, зимнюю шапку, варежки или шубенки и валенки, сверху покрывали ещё тулупом или меховой дохой. Так позорили Чечулина Дмитрия, Чечулина Александра.

Приехав в Вологду, я поселился у родственников заведующего местной сапожной мастерской Гаммлера. Хозяина звали Исай Яковлевич. Газеты опубликовали статью «Головокружение от успехов», говорили, что написал её Сталин. Она и натолкнула меня на мысль, что появилась надежда освободиться, поскольку наказание было несправедливым.

Я обратился к лучшему адвокату Вологды Спасо-Кукоцкому. Однако он объяснил мне, что не может поехать в Москву из-за одного моего дела, потому что поездка связана с очень большими расходами. Можно просто поручить ему написать заявление о пересмотре моего дела, и это будет стоить 200 рублей. Тогда я сам написал заявление и поехал с ним в Москву к прокурору Республики.

У Ярославского вокзала располагалось трамвайное кольцо. Я спросил у постового милиционера, как мне проехать в прокуратуру. Он объяснил, что нужно сесть в трамвай 22-го маршрута и доехать до остановки Тверской бульвар. Прокуратура размещалась в пятиэтажном здании. Очень много в ней находилось посетителей, которые приходили сюда по 10–12 дней. Прокурором Республики был тогда Крыленко Николай Васильевич (его потом расстреляли в 1936 году). Его заместителем работал Гришин.

Я одет был хорошо и решил держаться посмелей. Сказал секретарю, что должен быть у прокурора, и меня направили к его заместителю. Гришин выслушал меня и пошёл с моим заявлением к прокурору. Пригласили зайти меня. Я предъявил имевшиеся у меня справки. Одна из них подтверждала, что после пожара в деревне Крутали моя семья помогала погорельцам хлебом, другими продуктами, одеждой. В отношении конфискованного у нас дома тоже просил рассмотреть и решить вопрос.

Мне сказали, что я могу считать себя свободным, и выдали справку о моём освобождении от наказания. В отношении дома написали письмо Курганскому окружному прокурору Титову, чтобы пересмотрели дело. Наш дом конфискации не подлежал. Он, хотя и был кирпичный, у нашей большой семьи был единственный.

В Вологду я возвращался обрадованный освобождением. Оформил документы, мои продукты (муку и сало) оставил хозяевам, у которых квартировал. Поехал к себе домой. Мой брат Захар жил тогда на железнодорожной станции Зырянка, в 12 километрах от родной Пименовки. Я пришёл к брату в 6 часов утра. Он немедленно стал запрягать лошадь, чтобы увезти меня в Пименовку.

Когда мы с братом приехали, увидели такую картину: нашу мать вызывали в сельсовет, чтобы она уплатила, как за съёмную квартиру, за проживание в конфискованном у нас доме по 25 рублей в месяц. А она им сказала, что больше трёх рублей заплатить не может, это всё, что у неё сейчас есть. И потом больше трёх рублей в месяц платить не сможет, поскольку нет заработка. Мать очень обрадовалась моему счастливому возвращению.

Я в сельсовет не иду. Но мы узнали, что из Кургана местным властям пришло решение: «Конфискованный дом вернуть владельцам на основании резолюции прокурора Республики». Дом снова стал нашим. Как-то увидел на улице председателя сельсовета. Он спрашивает, почему я не захожу к ним в исполком. Я ответил, что не нахожу нужным. А конфискованные мельницу, двух лошадей и триер нам так и не вернули.