Чтение онлайн

Эти камни в пыли

под ногами у нас

Были прежде зрачками

пленительных глаз.[3]

(Мысль эта, замечу, может в действительности означать, что душа, пребывавшая в теле с пленительными глазами, за какие-то прижизненные прегрешения отброшена ближе к началу личного эволюционного развития и начинает новый подъём из царства минералов к царству растений, затем к животному царству и, наконец, снова к человеческому воплощению, если не произойдет следующего, нового срыва. Но лично у меня в этом большие сомнения: разве может огурец породить обезьяну? Нет, Кто-то явно тут вмешался и поработал с генами).

Вернусь к языковому древу. И санскрит и русский — оба из ностратического языкового ствола, из индоевропейской его ветви. К санскриту привели индоиранская ветвь и индоарийская. К русскому от индоевропейских языков путь пролёг через условно (интересно, что за условие, а ещё — кто с кем уславливался?) европейскую ветвь, балто-славянские языки, славянские языки, славянские восточные языки, к которым отнесены также украинский и белорусский.

Сродство санскрита и русского сохранилось, хотя и через несколько колен. Однако же, те древние понятия, которые были поименованы общими нашими отдалёнными предками, и сегодня в обоих языках — санскрите и русском — звучат почти одинаково: «мат» — мать, «агни» — огонь, «вада» — вода, «бхрат» — брат, «свадба» — свадьба. И так далее, даже хлеб назвали почти одинаково, «хляб».

Как же этого не заметили «аглицкие специалисты» по языкам? Только по незнанию.

А вот японский язык произошёл, как полагают, из слияния групп языков алтайского происхождения и австралийско-полинезийского, или австронезийского. Как бы то ни было, возможность хорошо освоить японский я упустил, а сейчас уже вряд ли соберусь. Хотя, кто знает… Зарекаться не стоит ни от чего, не только от сумы да от тюрьмы.

С моей точки зрения, сложности в овладении японской речью и письменным языком заключались для меня в смысле не столько качественном, сколько количественном. Японцы пользуются сложным смешанным азбучно-иероглифическим письмом, их алфавит состоит из двух параллельных азбук — катаканы и хираганы, — по пятьдесят знаков в каждой. Общеобразовательный иероглифический минимум включает в себя знание около двух тысяч иероглифов. Люди образованные знают три-четыре тысячи иероглифов и более. Но только опорных иероглифов насчитывается около десяти тысяч.

А сам язык? Три сотни только основных японских звучаний и две фонетических азбуки! Чтобы пользоваться этим богатством, требуется тонко развитое слуховое восприятие. Требуются виртуозные голосовые данные. И снова письмо! Необыкновенное множество слов-омонимов, одинаково звучащих, которые пишутся по-разному. Японское письмо слитное, без пробелов между словами. Так писали и в древней Элладе, без знаков препинания. Смысл знаменитой резолюции «Казнить нельзя помиловать», определяющийся положением единственной запятой, в японском языке, похоже, понят бы не был. Как быть — казнить или помиловать?

Если бы мне было три-четыре года, я, как японские дети, овладел бы и языком, и грамотой. Но вряд ли я смог бы запомнить неимоверные количества разнообразнейших японских имён и фамилий. Наверное, и Акико оказалась бы не из числа лучших методистов в преподавании языка, а к помощи других прибегнуть ни у неё, ни у меня не было возможности. Я даже не поинтересовался у неё в то время, что означает её фамилия — Одо. Может быть, её фамилия имеет сотню или тысячу значимых смыслов. Кроме того, я использовал имевшееся у меня тогда время и для других важных для меня занятий. И я попросту не в состоянии объять необъятное, как и любой.

Акико увидела мои проблемы в овладении иероглифическими типами письма несколько в другом, или со своей, что ли, колокольни. Как она ни билась, я не мог вспомнить, рисовал ли я до катастрофы с моим сознанием, и в чём состояли личностные особенности моих рисунков. На Хоккайдо я не рисовал до приезда к нам Чу Де Гына. В общем, она каким-то чрезвычайно сложным образом увязывала особенности строения полушарий моего мозга с характером связей между его отделами и ещё с чем-то, чем-то и чем-то, что влияло на моё восприятие графики и воспроизведение графического изображения моей правой рукой. В том числе, и иероглифы.

Добавлю, что и с руководящим участием корейского художника мои успехи в рисовании остались более чем скромными. Мой почерк Акико признала отвратительным.

Чтобы покончить с языковой темой, добавлю, что языкознанием не заинтересовался, а вот в отношении теории литературы, естественно — русской, сам себе дал зарок, что разберусь, дойду со временем до необходимой глубины. Ибо язык развился не только сам по себе, то есть из насущной необходимости кого-либо или что-либо именовать, чтобы изустно или письменно передать своё личное соображение другому или другим индивидам, но также из специальных требований литературы, едва она возникла и начала развитие по собственным специфическим законам. Литература, и только она, и позволила накапливать, систематизировать и сохранять языковое богатство, поскольку обиходные потребности непрерывно меняются — с одной стороны, а с другой стороны, языковые средства — бытовые, обиходные, словообороты — не настолько уж разнообразны и не слишком ранжированы по степеням совершенства.

Каюсь, но я подошёл к любого рода литературе тогда вовсе не как романтик, вспомнить мнение Акико о моём ощущении бытия, а вполне прагматически, даже утилитарно. Для меня в японский мой период естественнонаучная литература стала могучим инструментом познания мира. Стала мощнейшим средством формирования части моего собственного сознания. Но заметных характерных эмоций во мне тогда всё ещё не было или почти не было, поскольку не возникло пока нового жизненного опыта и моей живой памяти о том, как откликаются на подобное событие его очевидцы, попросту — не выучился обезьянничать.

Но тогда, на Хоккайдо, именно в период моего первоначального знакомства с Ведами Акико стала приобщать меня и к фортепианной музыке горячо ею любимого Рахманинова.

Русского композитора Рахманинова я полюбил тоже и — по собственному самоощущению — необыкновенно глубоко. Но мне потребовалось приложить массу усилий, чтобы в моём сознании отложились раздельно Веды и музыка Сергея Васильевича Рахманинова, чтобы они во мне не сопрягались и не переплетались. Потому что в Ведах содержалось что-то такое, что я ощущал и воспринимал пока только интуитивно, но оно меня настораживало, и это чувство отдалённого опасения я избегал наслаивать на чувства, порожденные гениальной музыкой.

Сказать точнее, Рахманинов пробуждает во мне даже не столько чувства, сколько снова-таки ощущение уникального, резонирующего совпадения пения или рокота струн рояля в редкостных сочетаниях, композитором подобранных, и глубинных вибраций моего «Я», настолько тонких, настолько извнутренних, что кажется, что их и в себе-то я улавливаю совсем уж из глубины, недосягаемой без мощного содействия Рахманинова.

Самый знаменитый гимн Вед, конечно же, «Ригведа».

«Ригведу» ежедневно произносят все брахманы, люди, относящиеся к высшей касте. Предвечный бог Праджпати, имя звучит похоже на «прежде всех батя», бог всех богов, их и человека прародитель, с их помощью сотворил первочеловека, названного Пуруша. Первуша? Разные группы мифов по-разному рассказывают и о Праджпати и о взаимоотношениях его с сотворёнными им меньшими богами. Но какой-то бунт высоких божьих творений против Создателя всё же был, и, по одним мифам, Творец принёс им в жертву себя, чтобы спасти их от голода, а они его потом, воспрянув, воскресили, и он стал и отцом, и собственным сыном одновременно, а по другим мифам, боги потребовали себе в жертву первочеловека Пурушу, и Творец вынужден был им уступить.

Безвинного Пурушу четвертовали, и каждая часть его тела потом породила основные людские сословия: брахманов, то есть священников и избираемых из высшей среды правителей, кшатриев — воинов, а ещё ремесленников и крестьян. Из разных частей тела Пуруши образовались также земля и небо, небесные тела и само пространство, а также стихии — огонь, ветер, дождь, воздух.

Насытившись, боги уделили часть своих жизненных сил и энергий на сотворение нового человека. Таким образом, новый человек стал носить в себе не только черты прародителя, но и всех меньших богов, а кроме того, по генетическому составу стал родствен и стихиям, и пространству и небесным телам. А пурушей сегодня индуисты называют обычную человеческую душу. И считают истинным рождением человека не физическое, то самое, когда он является на свет, а момент, наступающий лишь после ритуального жертвоприношения. Вот как изменилось представление о сотворении человека с течением времени.