Чтение онлайн

Я видел, что она поверила мне. Но молчала она очень долго. Напряжённо размышляла, немного нервничала. Пространство вокруг неё стало светиться то оранжеватым, то розоватым светом. Даже на виске выделилась подкожная жилочка. До этого я думал о ней, что она такая же, как я, только женщина. А теперь убедился, что прежде всего она — женщина, даже губки свои она так капризно и своеобразно может сложить в прихотливый абрис, как никогда это не удастся самому великому актёру-мужчине, — а уж потом человек. И только потом научный деятель.

— Астральное путешествие, — наконец выговорила она. — Считают, что эфирное тело не способно отделяться от физического и передвигаться… Оно может изменять свои размеры и очертания. Но с физическим телом оно не расстаётся всю жизнь. В пространстве и во времени перемещается только астральное тело, эфирное на это не способно. А вместе с эфирным после смерти астральное тело выглядит в определённых условиях как призрак… Я… А ты… А ты…

Она улыбнулась неуверенно и как-то очень беспомощно. Подошла ко мне, обняла и уткнулась в моё плечо. От её чёрных блестящих волос мне в лицо пахнуло мятой и немного огурцами. Воздух вокруг её головы засветился жёлтым светом, а потом стал чисто золотым. Говорить никому из нас не хотелось.

Только на следующий день она улыбнулась мне, вспомнив о моём путешествии, и шутливо ругнула гегелевского слугу, который, хоть и любил поворчать без повода, всё же должен был отдавать себе отчёт, какому великому человеку служит. Я защитил слугу тем, что убеждённо сказал, что на людях тот помалкивал, ворчал лишь наедине с собой и по делу. И я далеко не уверен, что слуга и множества других современников были озабочены лишь тем, чтобы верно оценить величие герра Гегеля. И не только его. Думали они, как и все, о себе.

Точности ради, стоило бы отметить, припоминаю, что ещё раз я предпринял астральное путешествие, не осознавая, вероятно, до конца, что визитируемые без их согласия так же, как и все прочие обычные граждане, имеют право на частную жизнь, вторгаться в которую и подсматривать за которой я не имел и не имею никакого права. Но… Что было — то было. Но в последующем я без крайней нужды ни в чью частную жизнь больше не заглядывал.

Я «проник» в крохотную кухоньку молодой четы Марксов в тот момент, когда Женни как раз сварила бразильский кофе, смолотый на ручной мельничке, и выходила с подносом в гостиную, из которой слышались оживленные голоса её мужа Карла и непременного друга их семьи Фридриха Энгельса.

Небогатую гостиную тускло освещал огонь газового рожка, в приоткрытую дверь кухни вплывал запах недорогих сигар, смешивающийся с запахом кофе. Голос Карла звучал громче, взволнованнее. Не помню уже тему оживлённого обсуждения. Я засмотрелся и, откровенно скажу, залюбовался прямой спинкой Женни, на которой поверх коричневого платья из индийского кашемира узелком были связаны кончики её домашнего передника, и тяжёлым узлом затейливо уложенных волос, венчавшим горделиво поставленную головку.

Что бы я хотел спросить у Маркса, этого уж и не припомню. Может быть, мне хотелось посмотреть на теоретиков-закопёрщиков создания рабских трудовых армий в самый момент человекопогубительного планирования? Какие при этом у них были лица? Чем они были так взволнованы? Может быть, мне хотелось понять, почему впоследствии их коммунизм получил определение — научный? Может быть, вспомнилось признание господина Такэда о его увлечении в юности идеями социализма, о котором он вспоминал с затаённой улыбкой, объясняя мне причины своего несогласия с трактовкой некоторых последователей Маркса и Энгельса их высказывания о том, что именно материально-технический уровень развития человечества и сложившиеся на его основе производственные отношения сыграли решающую роль в процессе возникновения, созревания и закрепления в умах людей тех или иных идей.

Сейчас Такэда-сан полагал, что если это и справедливо, то лишь для определённого, очень короткого, в сравнении с космическим, промежутка времени, переживавшегося нашей планетой с частью её тогдашнего народонаселения на каком-то из ничтожных отрезков её двухсотпятидесятимиллионолетнего пути, вместе с Солнцем, вокруг неизвестного нам Центра Галактики. Ошибкой коммунистов он посчитал распространение действенности учения Маркса на всю оставшуюся человечеству жизнь, шорами старческого догматизма вместо реальной жизни в каждый проживаемый день с его достижениями, удачами, срывами планов.

Во-первых, убеждающе говорил мне господин Такэда, остатками великолепных знаний предшествовавших нам Коренных человеческих рас обладали, по его мнению, и халдеи, и древние египтяне и вавилоняне, не стоявшие на более высокой, чем мы, ступени материально-технического развития, и не располагавшие соответствующими социальными институтами. Высокоразвитая техника предыдущей Коренной расы была потеряна с гибелью в своей массе её общества. Халдеям, следовательно, не достались ни техника, ни развитые общественные учреждения. Во-вторых, эти знания до нас, заново цивилизовавшихся, от халдеев и вавилонян просто не дошли, тоже растерялись в пыли веков по долгой дороге, и мы сейчас потихоньку к ним снова подбираемся. В-третьих, этими знаниями, передаваемыми из поколения в поколение изустно, в частности, космогоническими, всё ещё располагают племена дикие, которые мы считаем относительно молодыми и отставшими в своём развитии от нас. На самом же деле, своим возрастом они нас намного опередили, это мы, представители Пятой расы, арийцы, отстали от них, прямых потомков атлантов — Четвёртой Коренной расы.

Наши умные учёные, читающие только друг друга при условии признания ими друг друга, что является редчайшим исключением, опять кое-что крупно перепутали. Мы не все выродившиеся и измельчавшие ныне дикие племена отыскали и не удосужились поинтересоваться, что ещё ценного те знают.

За социализмом или коммунизмом будущее, улыбался Такэда-сан, только в иной, чем была, трактовке. Капитализм сам себя пожирает, изживает, и жаль тех, кто этого не понимает. Ну, и дальше, в таком роде. Хотя есть ли он сегодня, реальный капитализм, господин Такэда не сказал бы.

А в доме у Марксов… Что я хотел у них спросить? Право, не вспомню. Твердо помню только, что мне вдруг не захотелось войти, вслед за Женни, к ним в гостиную. И ещё расхотелось путешествовать во времени. Хотя бы временно.

Пусть всё остается, как оно есть, как оно произошло. Пусть историки ломают трудоголические головы в структурных и комплексных анализах известных фактов и перерывают груды многовекового архивного хлама в поисках фактов неизвестных. Пусть защищают научные диссертации, необходимые им для увеличения жалованья или гонораров. Пусть считаются специалистами по истории. Но может ли кто-либо из господ специалистов-историков ответить определённо, когда, в какие времена, на Земле был «золотой век» человечества и по какой причине он окончился? Каким из Человеческих рас посчастливилось пребывать в «золотом веке»?

Я почувствовал определенно, что история — это не моё. Мне не захотелось потратить всю мою жизнь на переубеждение специалистов по истории в том, что действительная история человечества имеет очень мало общего с тем предметом, который называется историей, которому они отдают свои жизни. Думаю, какая разница, чем, какой наукой заниматься, если всё, нас окружающее, — не более, чем иллюзия? Главное — получить удовольствие и от иллюзии. Моё — совсем-совсем другое, и никак с путешествиями во времени моя планида не связана, так тогда посчитал я. А увяжется ли она с историей, не знаю-не знаю. Доживём, как говорится, — увидим. Мудрый человек это сказал. Быть по сему.