Чтение онлайн

— Я?.. — Вера резко поворачивается к сестре. Ножницы со звоном летят на пол. — Я? С Арсением Николаевичем?.. Ты с ума сошла.

— Чего ты сердишься? Мне показалось издали. Шляпа голубая, совсем как у тебя.

Вера густо краснеет.

— Мало ли в Париже голубых шляп. Я сегодня вообще не выходила.

— Но как же ты только что говорила, что гуляла?

Вера еще больше краснеет.

— Я не гуляла, я ходила за работой в мастерскую. Арсения Николаевича я с лета не видела. И какое тебе дело?..

— Я ничего… Мне только показалось. Голубая шляпа совсем как твоя. И…

— Отстань. Как ты смеешь приставать, змееныш?..

Вера встает, шумно отодвигает стул и уходит, хлопнув дверью. Щелкает ключ.

— Ну вот, — огорченно говорит Владимир Иванович. — Как нехорошо вышло.

Екатерина Львовна старается казаться спокойной.

— Вера так нервна. Вы ее извините, пожалуйста. Я иногда просто не понимаю, что с ней.

— Нервы, должно быть, малокровие. И Вера Алексеевна слишком много работает.

Люка трясет годовой.

— Она? Она целыми днями пропадает. Вторую неделю все ту же блузку вышивает.

— Люка, ты опять суешься? Не довольно с тебя, что Веру расстроила?

— Она сама расстроилась. Я ничего не говорила, мама. Мне только показалось…

— Знаешь пословицу: когда кажется, тогда крестятся? Слишком ты болтлива.

Люка надувает губы.

— Хорошо. Теперь молчать буду.

Владимир Иванович прощается.

— Куда же вы так рано, — удерживает его Екатерина Львовна. — Верочка сейчас выйдет. Верочка, Владимир Иванович хочет уходить.

Но ответа нет. Владимир Иванович нерешительно смотрит на дверь спальни, потом вздыхает.

— Нет, уж я лучше пойду. Пора. Передайте, пожалуйста, привет…

Люка провожает его в переднюю. Владимир Иванович надевает пальто.

— Нехорошо обижать сестру, Люка.

Обидишь такую. Она сама всякого обидит. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Люка.

Люка возвращается в столовую. Екатерина Львовна сидит за столом под лампой, положив голову на руку.

— Мамочка, милая. Что с тобой? Тебе грустно?..

— Ах, Люка. Разве мне легко все это видеть?..

Люка не понимает, что значит «все это», но сердце сжимается от жалости.

— Мамочка, это пройдет. Ты увидишь, как будет хорошо.

— Мама, — кричит Вера из-за двери. — Я не хочу, чтобы этот змееныш спал со мною. Пусть ночует где знает. Я ее не впущу.

— Хорошо, я возьму Люку к себе. Но ты впусти меня, Верочка. Я хочу с тобой проститься.

— Я уже легла, мне лень вставать, спокойной ночи.

Люка бьет в ладоши.

— Вот как чудно, я буду спать с тобой, мамочка…

Люка лежит на диване в комнате матери. Диван твердый и узкий, и бока болят, но Люка блаженствует. С мамой можно поговорить, мама не облает, как Вера.

— И тогда они убили ее, разрезали на куски и бросили в Сену… Ты слушаешь, мама?..

— Спи, — сонно отвечает Екатерина Львовна, — уже поздно.

Темно, тихо и тепло. Красная лампадка мигает перед иконой.

Овальное зеркало тускло поблескивает над диваном. Полосатое кресло в углу кажется гвианским каторжником. Притаился, присел на корточки, ждет, чтобы прыгнуть с ножом на горло.

— Мама, послушай.

Люка высоко поджимает холодные колени, поворачивается на другой бок, вздыхает.

— Мама, ты спишь?

На постели шуршат простыни.

— Что тебе, Люка? — спрашивает сонный голос

— Мама, послушай, не спи… Скажи, ты не знаешь… Есть такие стихи у Лермонтова — «Ангел смерти» [106] . Ты не помнишь?..

— Какие еще там стихи? Спи…

— Ах, мама, — взволнованно шепчет Люка, — я все вспоминаю и не могу заснуть.

— Глупости, перекрестись и спи. Лермонтова завтра в библиотеке возьмешь, тогда и прочтешь. А теперь спи.

Люка замолкает на минуту.

— Мама, — спрашивает она снова, — мама, ты видела, как умирают?..

— Молчи, Люка… И что за страхи на ночь, перекрестись и спи.

Тихо. Сквозь темные занавески на окне падает узкий зеленоватый луч уличного фонаря. Люка поднимает голову с подушки, всматривается в зеркало над диваном. Уличные тени, расплывчатые и смутные, скользят по темному стеклу. Страшно. Люка прижимает руки к груди. Кто это там в глубине?.. Кто?.. Кровь медленно и мучительно отливает от сердца и пальцы холодеют. Кто это?.. Неужели он?..

— Мама, — шепчет Люка, — мама, ты видела, как папу расстреливали?

— Люка, — вскрикивает Екатерина Львовна и щелкает выключателем, — Люка, что ты говоришь?..

Люка сидит на кровати и широко раскрытыми глазами смотрит в зеркало. Худые плечи вздрагивают под ночной рубашкой.

— Зачем ты зажгла свет? Зачем? Еще минута, и я увидела бы его.

— Кого?.. Что ты говоришь, Люка? Что с тобой? Выпей воды.

Екатерина Львовна наклоняется над ней, но Люка прячет лицо в подушку.

— Оставь меня. Я уже почти видела его. А теперь все пропало. Пропало.

Со смертью у Люки старые и сложные отношения. Пяти лет Люка слушала сказки про волшебниц и злых колдунов, прижимаясь к маминым коленям.

— Мама, ведь это все еще повторится? Не правда ли повторится? — спрашивала она, бледнея. — И волшебницы и колдуны? Когда я вырасту, а ты будешь мертвая. Да?

И мама грустно улыбалась.

— Разве ты хочешь, чтобы я умерла?..

— Ах нет. Но ведь бабушка уже умерла. Значит, теперь твоя очередь. Но ты все-таки, пожалуйста, поживи еще. Без тебя мне будет очень скучно.

Люка соскальзывала с теплых маминых колен, бродила по большому неосвещенному дому, пока не попадала в длинный коридор. Из коридора дорога уже одна — хотя и запретная — прямо в кухню. Люка робко толкала дверь и останавливалась. В кухне было жарко. Плита пылала красными огнями, в кастрюлях и на сковородках что-то кипело и жарилось. Синий чайник подскакивал, хлопая крышкой. Вода в нем булькала неприятно и насмешливо. Люка отворачивалась, лучше не смотреть на него. Она осторожно подходила к толстой кухарке и дергала ее за передник.