Чтение онлайн

Как я и предполагал, колоритная фигура Дубова все еще представляла для телевизионщиков некоторый интерес, тем более что он снова оскандалился. Сообщения о его задержании были переданы по всем четырем каналам. В вину Дубову вменялось учреждение и финансирование профашистской организации, но звучало это совершенно неубедительно, особенно когда на экране показали стайку растерянных молоденьких парнишек. Кто шмыгал носом, кто наивно хлопал глазами, но все они рассказывали одну и ту же милую байку. Мол, отдыхали дружным коллективом в спортивно-оздоровительном лагере под Москвой, пока на них не напали грубые злые дядьки, вооруженные до зубов. Их били (синяки демонстрировались крупным планом). Над ними измывались (сорванные с парнишек повязки, валяющиеся на траве, снимали издали, чтобы ненароком не промелькнула красноречивая символика «Патриота России»). Короче, было ясно, что дело темное.

Два раза не очень трезвого Дубова коротенько проинтервьюировали где-то на улице, один раз он ненадолго возник в студии, но в основном от его лица говорил картавый адвокат, который каждое свое обращение к возмущенной общественности начинал одной и той же блистательной фразой: «Что касается так называемого дела, наспех сфабрикованного по указке известных силовых структур, то могу заявить только одно: это просто фальсификация, понадобившаяся кое-кому для сведения счетов с очередным известным оппозиционером, не угодившим властям…» Адвокат грозился вчинить прокуратуре иск за незаконный обыск и задержание своего клиента и нагло требовал у неизвестно кого обнародовать выдвинутые обвинения. Сменявшие его репортеры, все как один встревоженно запыхавшиеся, напоминали зрителям, что Дубов все еще пользуется депутатской неприкосновенностью и уже освобожден из-под стражи до специального заседания нижней палаты. Никакой членораздельной информации об истинной причине задержания Дубова не последовало. И, уж конечно, скандал никак не связывался с террористическим актом на Пушкинской площади.

Между тем трагедия не успела забыться, пока я отсутствовал в большом мире. Под конец одного из выпусков новостей телеведущая напомнила зрителям, что 6 сентября состоится день независимости Ичкерии, в честь которого чеченские боевики могут натворить много разных бед. Первой отреагировала на сообщение моя насквозь проспиртованная квартиросдатчица, очнувшаяся у меня за спиной.

– Опять чего-нибудь взорвут, черти нерусские, – просипела она. – Лично я шестого сентября из дому ни ногой и вам тоже не советую.

Я хотел было поинтересоваться, не подвигнет ли ее на подвиг истощение водочных ресурсов, но внезапная догадка, промелькнувшая в моем мозгу, заставила меня прикусить язык. День независимости Ичкерии, которым начали загодя стращать обывателей, являлся для Дубова отличным поводом осуществить те туманные угрозы, которые я от него слышал. Любой террористический акт, который, не приведи господь, произойдет шестого сентября, будет автоматически приписан чеченцам, и тогда Дубов пошлет на убой несколько сотен юных «Патриотов России», чтобы устроить на их костях дикую политическую свистопляску. Я понятия не имел, действительно ли подобная заваруха может привести к перевороту в стране. Но, даже если это были просто бесперспективные планы рвущегося к власти эгоманьяка, взрыв намечался самый настоящий, реальный. А те люди, которых размечет в клочья, даже не узнают, ради какой красивой идеи они погибли. Если это называлось возрождением России, то лучше бы ей хиреть потихоньку на задворках истории.

– Наконец-то похолодание обещают, – обрадовала меня бабенка, которая, в отличие от меня, благоговейно выслушала прогноз синоптиков, интересуясь погодой не только в Москве, но и на Курильских островах. – Спасу нет от этого пекла адского.

– Настоящее пекло еще только намечается, – задумчиво пробормотал я.

– Так сентябрь же на носу! – не поверила бабенка.

– Вот именно, что сентябрь. – Я закурил, стараясь в сердцах не перекусить сигарету пополам, и тут же услышал негодующее:

– Дымить на балкон! Нечего меня травить в родном доме!

Бабенка хотела прожить еще очень долго, чтобы выпить свое море дрянной водки. Облокотившись на перила балкона, я втягивал дым так жадно, словно одна из затяжек должна была подсказать мне способ предотвратить беду. «Взрыв» в Интернете, обещанный Иришей, должен был произойти слишком поздно. Настоящий – в людном районе Москвы – гораздо раньше. Надеяться, что все уладится само собой 12 сентября, я уже не мог.

А что я мог? Добраться до Дубова теперь, когда я превратился для него во врага номер один, шансов у меня не было. Натравить на него чеченцев, не располагая доказательствами его вины, я тоже не рассчитывал. Звонить во все колокола, привлекая к себе нездоровое любопытство МВД или ФСБ? После всех дел, которые я наворочал за несколько последних дней, это было равносильно самоубийству. Да и смысла в этом не было. Неизвестные мне серьезные люди уже попытались засадить Дубова за решетку, и чего они добились? А ни хрена! Людей, которые вхожи в швейцарские банки и московский Кремль, так просто не сковырнешь.

Кремль! В понедельник, то есть послезавтра, Дубову назначена аудиенция в Кремле! Я отлично помнил телефонный разговор, при котором мне довелось присутствовать. Прием состоится в десять часов утра, причем входить и выходить в святая святых отечественной политики Дубову придется через Кутафью башню, оставив свой роскошный «Мерседес» на стоянке. Следовательно, возвращаться он будет пешком, что так сильно его возмущало во время уточнения протокола встречи.

Что ж, номер дубовского автомобиля я не забыл. Кремль и нужную башню тоже надеялся найти с божьей помощью, хотя в столице ориентировался не так чтобы очень. Осталось только дождаться понедельника и сделать то, что я должен сделать. Во всяком случае, следовало попытаться…

Как всегда, когда решение было принято, я моментально успокоился. Настолько, что не стал прикуривать третью сигарету от окурка второй, а вместо этого принялся наблюдать за ночной Москвой, расстилавшейся подо мной. Никем не покоренная и не всеми любимая, она никак не желала угомониться после очередного суматошного дня. Ничто не могло остановить или повернуть вспять бесконечные потоки машин, проносящиеся мимо. Народу на тротуарах стало даже больше, чем днем, и нищие, цветочницы и лоточницы со своими опостылевшими всем бананами еще надеялись на какой-то счастливый случай, столь же наивные и покорные судьбе, как их московские собратья: воробьи, голуби да вороны.

Где-то проводились пышные иллюминации и презентации, возбужденно перекликались клаксоны лимузинов, бренчали ожерелья, звякали льдинки в наполненных бокалах. Никто точно не знал, кем задуман этот праздник жизни, в честь кого он устроен и кто же все-таки правит безудержным балом, которому конца и края не видно. Миллионы пасмурных зрителей наблюдали за веселящимися счастливцами, ожидая, когда же будет построена та самая улица, на которой будет и их праздник, общий, всенародный.

Утром в понедельник на меня было любо-дорого поглядеть. Хозяйка с бодуна даже не сразу опознала во мне своего постояльца и чуть было не принялась выяснять, кто я такой и что делаю на ее законной площади. Все воскресенье она посвятила культурному отдыху на кухне, поэтому немножечко выпала из действительности, и после этого потрясения ее до сих пор мягко покачивала невидимая хмельная волна.

Лично я накануне даже в пиве себе отказал. Зато на славу попарился в баньке, постригся и приоделся. Теперь все на мне было с иголочки, опрятное, ладно сидящее. Приобретая обновки, я старался следовать унифицированному стилю телохранителей при крупных шишках и теперь, придирчиво разглядывая себя в зеркале, с удовольствием убедился, что соответствую выбранному имиджу на все сто процентов.

– Хорош, – признала хозяйка, быстренько смотавшись на кухню «глянуть на термометр», как она выразилась.

– Ну и как температура? – поинтересовался я, поправляя узел галстука.

– Нормальная, – успокоила меня хозяйка, хрустя огурцом.

– Но сорока градусов, думаю нет, – предположил я с серьезным лицом.

– Откуда? Двадцать семь в тени.

Я соболезнующе хмыкнул:

– Водку хоть на солнце держи, хоть кипяти, градусов в ней не прибавится.

Оставив хозяйку обдумывать мои слова, я отправился выполнять задание, которое сам себе и поручил. Перед собой и ответ предстояло держать. С одной стороны, удобно, но с другой – себе не слишком-то нажалуешься на всякие объективные обстоятельства в случае неудачи.