«Жаль, что Вы далеко»: Письма Г.В. Адамовича И.В. Чиннову (1952-1972)
Шрифт:
Был на днях у Иванова (она была в больнице, но из-за чего-то мало серьезного) [139] . Он — совсем развалина и тоже поклонник Ремизова, а заодно и Бальмонта. Но это ничего не значит. В Мюнхен я не поехал — ибо зачем было ехать и сидеть в жару слушать лекцию проф<ессора> Адамовича (? — кто это?). В Италию мечтаю, но не поеду тоже.
До свидания, Игорь Владимирович! Еще раз спасибо за письмо, но почерк у Вас невозможный — я не все и разобрал. Лида умолкла, с глазами, кажется, у нее плохо и вообще со всем плохо. Но нет человека, который сам себе больше бы вредил. Отчего в письме Вашем нет стихов? Большухину наверно послали бы!
139
Адамович приезжал к Ивановым в Йер в конце июля 1957 г., однако не повидался с Одоевцевой из-за ее болезни.
Ваш Г. Адамович
Откуда Вы взяли: chez M-me Chakis? Никогда такой на свете не было, а письмо Ваше дошло до меня чудом!!
16
104, Ladybarn Road Manchester 14
20/XI-57
Дорогой Игорь Владимирович
Вы меня Вашим письмом удивили и даже чуть-чуть огорчили: ну на что бы мог я на Вас «сердиться»?! Я вообще не «сержусь» (это скорей плохо: равнодушие), а из-за литературных рукописей и подавно. На Иваска я тогда рассердился сгоряча, после визита к Г. Иванову, который о Ремизове нес какую-то чушь [140] . Это и подлило в огонь масла. Но и это было глупо, ни к чему. За защиту Цветаевой сердиться было бы еще глупее, как и за не-защиту Алданова. Поверьте, я знаю и понимаю, почему Вам, Иваску и другим Алд<анов> кажется плоским и пустым. Вы на 9/10 правы: он никак не художник, ни в чем. Но у него есть грусть, а грусть — это все-таки эрзац поэзии, и мне этот эрзац лично по душе больше, чем подделки иные. Кроме того, он — не притворяется ничем и никем. Он — то, что он есть, и, во всяком случае, не выдает фальшивых драгоценностей за бриллианты от Фаберже. Я это в нем ценю и люблю. Где-то Андре Жид сказал — очень хорошо! — что «il n’y a pas de plaisir a vivre dans un univers ou tout le monde triche» [141] . Вот именно. Алданов не triche pas [142] .
140
В одном из писем Г. Иванову и И. Одоевцевой Адамович писал по этому поводу, продолжая незаконченный спор: «Помер Ремизов. “Опыты” я получил — и все оценил по достоинству насчет Ремизова. Но теперь негодовать не время».
141
«Не велико умение жить на этом свете, когда весь мир притворяется» (фр.).
142
Притворяется (фр.).
Ну, довольно. «Сами все знаем, молчи» [143] .
«Опытов» я еще не получил и отчасти рад этому, предвидя, что, получив, испорчу себе на 24 часа нервы и настроение. Я приблизительно знаю ведь их содержание! Но стихи Ваши — если они в «Оп<ытах>» помещены — я знаю, п<отому> что Вы их мне прислали, еще давно, с пометкой, что они — для «Опытов» [144] . Кажется, я Вам на них не ответил, простите.
Первое («Ни добрых дел…») — очень хорошо, замечательно совсем. Нет, пожалуй, не «совсем» — из-за слов в скобках. Я ничего против скобок не имею. Это — прием, иногда дающий новую интонацию колебаний, смущения, остановки в задумчивости. Но у Вас есть умение быть subtile [145] и точнее в одно время, и мне кажется, что внешняя, подчеркнутая нерешительность в выборе слов ослабляет действие внутреннее. Смоленскому или Туроверову скобки могли бы помочь. Но не Вам, во всяком случае, не здесь, в этих стихах. Мне кажется, что «в грехах» — нужно, но вместо двух слов до них было бы лучше какой-нибудь эпитет к грехам, точный, неожиданный, вполне Ваш. Но я придираюсь, притом без авторского приглашения. Стихи очень хорошие, бесспорно.
143
Неточная цитата из стихотворения В.Я. Брюсова «Каменщик» (1901). У Брюсова: «Знаем все сами, молчи».
144
В журнале были опубликованы стихотворения Чиннова «Ни добрых дел, ни твердой веры нет…» и «О Воркуте, о Венгрии (— о чем?)…» (Опыты. 1958. № 7. С. 5).
145
Тоньше (фр.).
Второе — тоже, но все-таки «спорно». По-моему, лучшая строфа — вторая, где хорошо «вкратце» и отзвук «на двадцатый век» (особенно — «вкратце»). Но мне не нравится конец, м. б., потому, что я не люблю этого самого «Пророка» [146] . Бунин чуть в обморок не упал, когда я ему это сказал, а Бахрах меня убьет, но не люблю, ничего не поделаешь. Это стихи, которые нельзя написать как надо было бы, и Пушкин их написал не так, т. е. не без оперы. У него есть стихи бесконечно лучше, а именно эти считаются его вершиной. М. б., они для меня испорчены, п<отому> что я раз слышал, как их читал Осоргин (у масонов) с воем и воплем под Достоевского.
146
Стихотворение Чиннова «О Воркуте, о Венгрии (— о чем?)…» завершалось строфой «И все-таки — хотя десятком строк, / Словами нужными, живыми… / Ты помнишь, есть у Пушкина “Пророк”: / О шестикрылом серафиме».
Стихи в «Н<овом> журн<але>» — «для немногих», как у Жуковского [147] . Но Вы весь — для немногих, и надо бы это когда-нибудь растолковать. Впрочем, о Вас кто-то недавно писал верно (Большухин? — кто это, если он?). Ну, вышло не письмо, а фельетон.
До свидания. Спасибо, что не забываете, и простите, что отвечаю не всегда аккуратно, в частности, и на стихи. Для Вашего радио я теперь кое-что пишу, но не совсем знаю, что именно им нужно.
Ваш Г. Адамович
147
Под названием «Fur Wenige» («Для немногих») В.А. Жуковский выпустил начиная с 1818 г. несколько сборников стихотворений, предназначавшихся не для широкой публики, но для «избранных», в первую очередь для его ученицы великой княгини Александры Федоровны, жены Николая Павловича, бывшей немецкой принцессы. Название восходит к знаменитым стихам Горация «Не желай удивленья толпы, но пиши для немногих». Подробнее см.: Семенко И.М. Жизнь и поэзия Жуковского. М., 1975. С. 40.
17
104, Ladybarn Road Manchester 14
20/V-58
Дорогой Игорь Владимирович!
Я был рад и Вашему письму, и огорчен им. Что с вами? Почему и чем Вы были больны? Сердце, насколько помню, у Вас всегда «пошаливало», но печень? Бунин говорил «я весь разваливаюсь», но Вам как будто рановато. Надеюсь, санатория Вас поправит и подкрепит. Только не слушайте докторов, если они будут Вас отравлять множеством лекарств! Я по опыту знаю, что от этого больше скрытого вреда, чем явной пользы «Notre corps est une machine a vivre» [148] , говорит Наполеон в «Войне и мире», и это верно, но не все доктора это еще понимают.
148
«Наше тело есть машина для жизни» (фр.). В романе Л.Н. Толстого «Война и мир» (т. 3, ч. 2, XXIX) эту фразу простудившийся Наполеон говорит своему адъютанту Раппу.
Ну, оставим болезни и медицину. Но от всего сердца (по-французски «de tout coeur» [149] — лучше, не так плаксиво!) желаю Вам поскорее вернуться к обычному состоянию.
Что же о литературе? Я действительно виноват перед Вами — и не только Вами — что в статье о «Н<овом> журн<але>» [150] поэтов обошел. Но в ближайшие дни буду писать о новых двух книжках «Н<ового> ж<урнала>», и больше всего именно о поэтах [151] . Значит, и о Вас. Ваши стихи очень хороши, совсем. Кроме того, я недели две назад послал Иваску большую статью для «Опытов» [152] , и там есть несколько строк, весьма прочувствованных, о Вас да еще два слова о Г. Иванове. Статья общая, не об отдельных поэтах. Кстати, она до сих пор меня «мучает», как бывает у женщин после родов, кажется. В ней очень многое не досказано, другое пересказано, хотя я писал ее со вниманием, немножко как пишут завещание. Но это-то и может звучать фальшиво. Ну, увидим. В сущности, это итог и резюме несчастной «парижской ноты», которая, кстати, сильно мне надоела, особенно в интерпретации Иксов и Игреков. Вот и Берберова пишет мне, что в ее журнале будет «полемика» между мной (т. е. Б<ерберов>ой) и Марковым о «парижской ноте» [153] . Воображаю, что они сообща наболтают!
149
«Всем сердцем» (фр.).
150
Рецензию на №№ 49 и 50 «Нового журнала» Адамович опубликовал в «Русской мысли» 19 декабря 1957 г.
151
Свой следующий обзор Адамович посвятил преимущественно поэзии, отозвавшись о стихах Б.В. Савинкова, Д.И. Кленовского, О.П. Ильинского, И.В. Одоевцевой, А.Е. Величковского, Н.Н. Туроверова, Ю.П. Трубецкого, М. Дороганова, Г.В. Иванова и, как обещал, И.В. Чиннова: «О стихах Игоря Чиннова тоже следовало бы поговорить не в общем обзоре, а отдельно, с тем вниманием, которого они заслуживают. Поэзия Чиннова настолько сдержанна, меланхолична и внутренне-стыдлива, что первый шаг к ней должен сделать читатель. Но не всякий читатель к этому склонен: большинство предпочитает, чтобы их “брали за жабры” (как выражался Бунин, говоря о Некрасове). Однако широкой популярности Чиннов, кажется, и не ищет. Был в русской истории “тишайший” царь: теперь есть у нас “тишайший” поэт, тишайший и тончайший. Кто к чинновской поэзии первый шаг сделает, многое в ней уловит, если только от природы не глух: поэзия эта вся в обертонах, вся — по верленовскому совету — в оттенках и переливах, хотя при ювелирной своей отделке и не впадает в претенциозную изысканность. Чиннов расщепляет чувство, мысль или образ, обычно считавшиеся цельными, а затем снова их собирает, — но лишь предварительно показав их сложнейший состав. Бывают поэты-ораторы, поэты-трибуны и запевалы. Чиннов — крайняя им противоположность: он никого не потрясет, не увлечет на своих “крыльях” под облака (подлинные или бутафорские: случается ведь и это!), но он может заставить задуматься о многом таком, мимо чего ораторы и запевалы рассеянно проходят мимо. Пожалуй, даже больше: может иного оратора при сравнении с собой превратить в болтуна и верхогляда» (Адамович Г. Новый журнал. Книги 51–52 // Русская мысль. 1958.5 июня. № 1221. С. 4–5).
152
В следующем номере «Опытов» появилась статья Адамовича, в которой был упомянут и Чиннов: «У нас в эмиграции есть поэт сравнительно еще молодой, который с темой моей связан, хоть и не знаю, согласился ли бы он с таким утверждением, — Игорь Чиннов. Некоторый недостаток внимания к нему вызван, по-видимому, крайней его “камерностью”, и правда, читая его, вспоминаешь иногда остроумное, типично галльское в своей отчетливости замечание Поля Валери: “Ecrire en moi naturel. Tels ecrivent en moi diese”. «Пишите своим естественным тоном. А они пишут в диезе, — фр.> Чиннов пишет в “moi bemol” <бемоле. — <фр.>, он приглушает тон с той же одержимостью, с какой Цветаева или Маяковский упорствовали в своих диезах. Но его тончайшие стилистические находки, переливчато-перламутровые оттенки иных его эпитетов внушены, мне кажется, двойным отталкиванием: и от эпигонства, и от пышности, за которой можно протащить контрабандой что угодно. Будто эквилибрист на проволоке, он то сделает шаг, то остановится, переводя дыхание, но равновесия не теряет никогда. Ни одного срыва» (Адамович Г. Невозможность поэзии // Опыты. 1958. № 9. С. 50).
153
В декабре 1957 г. Берберовой предложили стать одним из редакторов альманаха «Мосты», издаваемого ЦОПЭ, в сотрудники которого она приглашала, в частности, и Адамовича (см. письмо Н.Н. Берберовой Г.В. Адамовичу от 2 марта 1958 г. // Beinecke. Nina Berberova Papers. Gen MSS 182. Box 2. Folder 16). См. письмо Терапиано Маркову от 6 июля 1958 г., в котором тот уточнял распространившиеся слухи: «Слышал, что будто бы Вы хотите издавать какой-то журнал с Берберовой (и писать о “парижской ноте”, чтобы “похоронить ее”)…» Полемика о «парижской ноте» планировалась на № 1 «Мостов» за 1958 г., о чем Берберова сообщила в письме Адамовичу 29 апреля 1958 г. (см.: Beinecke. Nina Berberova Papers. Gen MSS 182. Box 2. Folder 16). B№ 1 появились статьи: Марков В. О большой форме// Мосты. 1958. № 1. С. 174–178; Берберова Н. По поводу статьи Владимира Маркова «О большой форме»: В порядке дискуссии // Там же. С. 180. Полемика в «Мостах» не получила продолжения — Берберова вскоре поссорилась с Марковым, а затем с соредактором Г. Андреевым (Хомяковым) и перестала оказывать влияние на литературную политику «Мостов».
Насчет Пастернака я с Вами согласен. Его стихи никогда не доходят до черты, за которой нет споров. Последние, из «Д<окто>р<а> Живаго» — жиже, слабее по напору, чем прежние. И уж никак я не могу вынести переложения слов Христа пастернаковским стилем! Романа я не читал. Говорят, это лучший русский роман XX века. Может быть. Если даже он литературно хуже, скажем, Бунина, то внутренне Пастернак, конечно, на другой высоте, и, пожалуй, правда, он больше Бунина, Горького и др. имеет право на продолжение «великой русской литературы». П<отому> что она ведь правда была «великая», а в наше столетие сдала и поглупела.
Еще согласен насчет Оцупа в «Гранях» [154] : что-то есть. Оцупу мешает то, что он считает себя пророком и мэтром. У него маленький настоящий талант, но ведь и это — редкость! Еще ему мешает глупость (написал же он этой зимой в «Р<усской> мысли», что «персонализм» — новое течение в поэзии, которое будет процветать «под моим водительством», textuellement! [155] ).
У Иваска какие-то неприятности с Кодрянской [156] , а через нее и с Цетлиншей. Он вздумал Кодрянскую исправлять, а она возмутилась (я это знаю от нее). Было и еще кое-что. Надеюсь, это не приведет к его отставке, но исправлял он К<одрянскую> напрасно: она над каждым словом бьется часами и очень своего стиля и слога держится. Он, по-видимому, хотел ее пригладить, «причесать».
154
Речь идет либо о стихотворении Оцупа «Антихрист» (Грани. 1957. № 34/35. С.135–136), либо о его статье «Свобода творчества» (Там же. 1958. № 38. С. 147–158).
155
Буквально (фр.).
156
Кодрянская Наталья Владимировна (1901–1983) — прозаик, мемуарист, автор воспоминаний о Ремизове и нескольких книг сказок, о которых Адамович отозвался весьма благожелательно. См. его рецензии на книги «Сказки» (Новое русское слово. 1950. № 14072. С. 8), «Глобусный человечек» (Там же. 1955.6 ноября. № 15471. С. 8), «Алексей Ремизов» (Там же. 1960. 20 мая), «Золотой дар» (Там же. 1965. 17 января). «Опытам» Кодрянская предложила подборку писем Ремизова 1954–1956 гг. из своей готовящейся к печати книги о Ремизове, но после правки Иваска решила отказаться от публикации. Адамович уговаривал ее передумать в письме от 15 мая 1958 г.: «На Иваска не обращайте внимания. Это — человек весь из нервов, из капризов, и считаться с ним трудно. Очень жаль, что Вы свой отрывок у него взяли, т. к. он, конечно, согласился бы оставить все так, как было первоначально, до его поправок. Из-за обиды на редактора Вы обидели читателей» (Leeds. MS 1408). В результате публикация все же появилась в журнале: Алексей Ремизов. Из писем к Наталье Кодрянской // Опыты. 1958. № 9. С. 117–131.
Ну, Игорь Владимирович, вышло не письмо, а послание-монстр. Вы устанете читать! Крепко жму Вашу руку и шлю самые искренние пожелания, житейские, медицинские, литературные, всякие.
Ваш Г. Адамович
Я здесь до начала июня. Потом — в Париже: 7, rue Fred<eric> Bastiat, Paris 8.
18
3, Scarsdale Road Victoria Park c/o Mr. White Manchester
7/XII-58
Дорогой Игорь Владимирович Спасибо, что вспомнили и написали. Чем Вы были больны? «Кровообращение — швах» неясно. Это скорее старческая немощь, а Вы ведь человек еще молодой. И чем Вас лечат или лечили? Я в сердечных болезнях довольно опытен. Пожалуйста, напишите мне все обстоятельно, когда вообще соберетесь писать.
Насчет моих стихов: мне приятно (не совсем то слово), что Вы некоторые из них помните и даже будто бы любите. Я их совсем растерял, забыл и скажу откровенно — мне как-то даже совестно, неловко о них думать. Насколько они далеки от того, чем должны были бы быть! Но то, что у Вас хотя бы отдельные строки удержались в памяти, наводит меня на мысль, что, может быть, кое-что в них и попало. Должен Вам признаться «с глазу на глаз», что я не очень люблю стихи Г. Иванова. Конечно, они гораздо лучше, удачнее, полнее моих. Но мне в них не нравится ирония и «анекдотическое» сцепление слов. «Служенье муз не терпит суеты» [157] : вечный закон, а он против него как-то прегрешил (Мандельштам — нет).
157
Из стихотворения А.С. Пушкина «19 октября» (1825).