Чтение онлайн

Анна Петровна в первый день ждала его возвращения, не выказывая нетерпения, сознавая даже, что всякие дела нужно исполнять обстоятельно и что Орест медлит именно потому, что он человек обстоятельный.

На второй день она начала беспокоиться, но не забила тревоги, потому что не знала, может быть, Ореста могло задержать что-нибудь другое… Она только то и дело посылала горничную узнать, возвратился он или нет.

Но когда Орест не явился и на третий день, тогда Анна Петровна испугалась, тем более, что вещь принадлежала не ей, была чужой, и ответственность всецело падала на нее, Анну Петровну. Старушка живо представила себе, как она не сможет найти ничего, что сказать Наденьке в оправдание, и поплакала по этому поводу, а потом посеменила мелкими шажками своей походки к сыну и рассказала ему в чем дело…

Саша Николаич ужасно рассердился.

– И зачем вы, маман, трогаете этого балбеса? – стал он выговаривать ей. – Разве вы не знаете, что это такое?.. Я его держу при себе только потому, что он без меня совсем спился с кругу, а вы ему даете такие поручения!..

– Ах, миленький, – оправдывалась Анна Петровна, – теперь-то я и сама вижу, что месье Орест такой, что ему нельзя поручить ничего. Но я подумала, что это же святая сумма!.. И так убедительно просила его и объяснила, что это именно – святая сумма!

– Ну а он пропил ее!

– В таком случае, нужно его немедленно разыскать и сказать в полицию, чтобы приняли меры…

– Нет, маман, теперь разыскивать Ореста бесполезно, потому что если он не является, то, значит, он в таком виде, что лишен всякого сознания! Он проспится, явится сам, и тогда я все выясню и сделаю! А жаловаться на него тоже нечего, потому что просто не надо было это давать ему!

– Но как же мне, миленький, быть перед Наденькой?

– Вот отвезите ей двадцать рублей и скажите, что это дали за медальон… вероятно, он больше и не стоит.

– Да, он был самый простенький!

– Ну вот и отлично! Скажите, что за него дали двадцать рублей, а потом уж мы разберемся…

А между тем протрезвевший Орест, как и рассчитывал Саша Николаич, явился к нему по собственному пробуждению. Вид у него был необычайно жалкий. Он, видимо, сильно страдал, разумеется, от винного перегара, а не от угрызений совести.

Лицо у Ореста было жалкое, сморщенное, голову он держал набок, руки беспомощно болтались как плети, и в особенности были трогательны непомерно поднятые, ради безукоризненного приличия и поэтому особенно короткие брюки Саши Николаича.

При всяком другом случае Николаев, увидев бы эту фигуру, наверняка расхохотался бы. Но тут он был крайне рассержен, потому что дело касалось не его, а посторонних, да еще не кого-нибудь, а Наденьки Заозерской. И в первый раз за все их долголетние отношения Саша Николаич накинулся на Ореста:

– Послушайте! Ведь это же из рук вон что такое!..

Орест протянул руку наподобие руки у статуи Петра

Великого работы Фальконе и произнес:

– Знаю! Понимаю! Свинство! Сам чувствую больше, чем вы можете выразить это!

Он ударил себя в грудь кулаком и сдвинул картуз на лоб так, что тот ему съехал на самый нос.

– Где квитанция? – сурово спросил Саша Николаич.

Орест, признавший свою вину и потому не ожидавший дальнейших строгостей, сейчас же обиделся на эту суровость. Он одним движением передвинул картуз на затылок, заломил его набок, что означало у него «отношение набекрень», и с гордым великолепием проговорил:

– Прошу вас, сударь, обходиться со мной как с дворянином!

При этом он повернулся и стал удаляться. Эта сцена по обыкновению происходила у окна кабинета Саши Николаича.

– Я говорю вам, чтобы вы немедленно отдали квитанцию! – крикнул вслед Оресту Саша Николаич.

– А я вам заявляю, – обернувшись, произнес тот, – что если встречаю от вас столь невежливый прием вместо утешения по поводу моей подлости, которой я не могу не чувствовать, пропив святую сумму, то я сейчас принесу вам эту сумму целиком и квитанцию, и между нами все будет кончено!

Он сделал новый оборот и удалился, стараясь сделать это наиболее твердым шагом.

Он направился прямо в комнату к французу Тиссонье с печатью необыкновенной мрачности на лице, поздоровался с ним и проговорил замогильным голосом:

– Мой добрый друг, месье Тиссонье, спасите честь Ореста Беспалова с помощью ваших сбережений!

– Вы хотите опять взять у меня денег в долг? – удивился француз.

– Вы проникновенны, как пифия олимпийская! – сказал Орест.

– Но Пифия не называлась олимпийской! Она была в Дельфах! – заметил Тиссонье.

– Наплевать! – заявил Орест. – Мне нужно десять рублей семьдесят три копейки!..

– Такую сумму?!.

– Да, такую сумму! – мрачно произнес Орест, опустил голову, скрестил на груди руки и усы поставил ежом.

– Такую сумму я не смогу вам дать, месье Орест! – заявил Тиссонье.

– Не верите, значит?

– Нет, вы не подумайте…

– А вы знаете, что если я захочу, то могу открыть клад…

– Клад?!.

– М-мда!.. И тогда смогу заплатить не только десять рублей, а десять тысяч, и сделать это я смогу при помощи вашего молитвенника…

– Ах, месье Орест, и до вас уже дошло это!.. В таком случае я должен извиниться перед вами. Конечно, относительно молитвенника, если вы намекаете на него, я немного виноват перед вами и извиняюсь.

Орест думал, что у него еще не совсем прошел хмель, и потому он не понимает, что ему говорит Тиссонье…

На самом же деле, вероятно, и самый трезвый, развитой и умный человек не разобрал бы, в чем смысл того, что сказал Тиссонье, и в чем он, собственно, извиняется, если бы не узнал его дальнейшего рассказа.

– Видите ли, месье Орест, – продолжал Тиссонье, – дело было так: помните, еще когда вы у меня… так сказать, взяли этот молитвенник, то за него на аукционе давали большую сумму денег, и вы знаете почему?

– Знаю.

– Да, теперь это стало известно. Всю эту историю знает инкогнито проживающий ныне у нас бывший граф Савищев; он рассказал мне об этом.

– И мне тоже, – вставил Орест.

– Ну вот видите, это избавляет меня от необходимости повторять все вновь. Но я-то и раньше знал, в чем дело, только не показывал вида… А я знал, что в молитвеннике подчеркнуты буквы, и чтобы их прочесть, нужен этот медальон… И вот я тоже искал этот медальон, потому что мне это было приказано монсеньором кардиналом Аджиери. Мне было приказано передать молитвенник с объяснением тому или той, у кого будет этот медальон. Мне было известно, что у маркизы де Турневиль, оставившей этот молитвенник, не было потомства, и клад должен был достаться потомкам графа Косунского… Узнав, что в Петербурге есть графиня Лидия Косунская, я, разумеется, поторопился справиться, не родственница ли она маркизы и ее брата и нет ли у нее медальона. Для этого я познакомился в католической церкви по указанию прелата со старой кормилицей графини Лидии, очень милой особой панной Юзефой. Это было почти тотчас же после того, как мы поселились в Петербурге… Вы следите за моим рассказом?