Жара в Архангельске-2
Шрифт:
— Может, не надо было так грубо? — спросила Никки, когда они с Кузькой остались одни в другой комнате, — Всё-таки, ты тоже неправ, согласись…
— В чём я неправ? В том, что не рассказал ей про Салта? А как ты думаешь, если б я ей рассказал, и тем самым подставил его — я был бы прав?
— А так ты, получается, подставил её…
— Так получается, что это она меня подставила, — зло ответил Кузька, — Знаешь, ведь полгода назад я однажды сказал ей всю правду — когда Салт от неё в Питер сбежал. Он меня попросил с ней поговорить, я сказал как есть. Что было потом, ты знаешь. И как ты думаешь, кто больше всех оказался виноват? Я. А самое нелепое в этой истории то, что мне это всё вообще похуй. Тогда я и решил: пусть сами разбираются, как хотят, я ничего не вижу, ничего не слышу…
— Но ты же помогал Салту, прикрывал его…
— Это совсем другое. Есть такое понятие, как мужская солидарность. Вам, девушкам, этого не понять, — усмехнулся Кузька, — К тому же, Салт здорово помог мне самореализоваться, а это ценится в мужском кругу. Что Олива — она приехала и уехала, а Салт, несмотря ни на что, всё-таки занимает в обществе далеко не последнюю ступень. Да, Кроша, может быть, то, что я сейчас сказал, звучит цинично, но это правда, а я не хочу лукавить, и тем более с тобой я хочу быть откровенным до конца.
— Ладно… — сказала Никки, — В любом случае, тебе видней.
Гл. 43. Отповедь
Бывают люди — как хамелеоны: то они думают так, то по-другому. А бывают и такие (в большинстве своём), которые хотят казаться совсем не тем, чем они на самом деле являются. Есть те, которые любят подолгу разглагольствовать о своей работе, производя внешнее впечатление этаких трудоголиков, для которых работа — это всё, и при всём при этом дело у них так и стоит на мёртвой точке; тогда как другие, которые о своей работе не говорят, а делают её, успевают куда как больше. Так же и в любви: болтуны, которые говорят разные красивые слова о своих чувствах, как правило, не испытывают и сотой доли того, что говорят; тогда как те, которые говорят мало, или вообще не говорят, пряча своё чувство внутри, оказываются куда более надёжны и искренни в любви.
Кузька, несмотря на свою внешнюю жестокость и открыто демонстрируемый похуизм, в душе был совсем не таким. Как бы много ни говорил он, что ему на всё срать и плевать на чужие проблемы, в глубине души он всё равно не мог оставаться равнодушным. Он не мог спокойно видеть чужое горе; душа его, которую он прятал за грубой и жёсткой оболочкой похуиста, была куда более, чем у других, чувствительна и ранима. Но Кузька, несмотря на свою молодость, уже понимал, что мир жесток, и в мире надо быть жестоким — иначе просто пропадёшь.
Оливу он возненавидел с того самого дня, когда она просекла, что Салтыков вернулся из Питера, и начала на него охоту. Кузька, как никто другой, знал истинное положение дел, и наблюдать продолжение всей этой «Санта-Барбары», заранее зная, чем всё закончится, ему было больно и противно. А теперь, когда Олива, окончательно доломав шаткие развалины своей личной жизни, пустила всё на самотёк, целиком и полностью уйдя в своё горе — Кузька вообще перестал выносить её. Ему казалось, само присутствие Оливы в доме, где он сам недавно обрёл своё счастье, губительно и отравляюще сказывается на окружающей атмосфере, словно ядовитые испарения ртути.
«Ехала бы себе в Москву… — думал он, нервно куря на балконе, — И чего она сюда прётся постоянно? Кому она тут нужна? Салт отказался от неё, Кроше она в тягость, да и мне, признаться, тоже. Зачем вообще нужен такой человек, если он ни себе, ни другим счастья не приносит…»
На балкон вышла Никки, кутаясь в короткий голубой халатик; волосы её, обычно распущенные, теперь были убраны заколкой. Кузька шагнул к ней навстречу, обнял и прижал к себе, чувствуя, как нежность тёплой морской волной накрывает их с головой.
«Вот оно — счастье…» — блаженно подумал Кузька и закрыл глаза.
— Я там картошку пожарила с курой, — сказала Никки, — Пойдём, покушаем…
— Пойдём, — согласился Кузька и ушёл с балкона вместе с ней.
Проходя на кухню мимо комнаты, где лежала Олива, Кузька хотел было, не оборачиваясь, быстро проскочить мимо, но вдруг против воли остановился и взглянул на неё. Олива лежала на постели в ночной рубахе, опустившаяся, взлохмаченная, опухшая от слёз, и беспрестанно сморкалась в носовой платок. Встретившись взглядом с Кузькой, она затравленно прижалась к подушке и опустила взор.
«Да, ломать — не строить, — подумал Кузька, глядя на неё, — Ведь всего-то неделю назад она была красивая, ухоженная девушка — и во что она превратилась теперь…»
Что-то вдруг ёкнуло в сердце Кузьки. Он сердито отвернулся.
«На жалость давит… — думал он, сжимая кулаки, — Всех вокруг себя обвиноватила! Разве я виноват в том, что я счастлив, а она — нет? С какой стати я должен чувствовать себя виноватым?..»
Он взглянул на Никки. Потом на Оливу. Потом снова перевёл взгляд на свою девушку, словно пытаясь найти аналогию между Оливой и ею. И Кузька вспомнил, что именно Олива привела его в этот дом и познакомила его с Никки. И, если бы не Олива, возможно, он никогда бы не нашёл и не разглядел как следует свою Крошу, и никогда не был бы счастлив так, как теперь.
«Она подарила мне Крошу, — пронеслось в его голове, — А я что сделал для неё?..»
Кузька молча вышел из комнаты и прошёл в кухню вслед за Никки. Есть ему уже не хотелось, но, чтобы не обижать свою Крошу, он съел всё, что она положила в его тарелку.
— Знаешь, Кроша, — сказал Кузька, вставая из-за стола, — Мне надо кое-куда съездить. Я мигом, туда и обратно, — пообещал он, и, надев куртку, вышел из квартиры.
Закрыв за ним дверь, Никки почувствовала, что вслед за Кузькой ушло и счастье, и ощущение спокойствия и комфорта. Она поймала себя на том, что и сама бы с радостью куда-нибудь ушла, лишь бы не оставаться в квартире наедине с Оливой, рискуя заразиться от неё горем, как от тяжелобольной.
Целый час Никки старалась всеми правдами и неправдами не заходить в комнату, где была Олива. Потом ей понадобился телефон, а он лежал именно там, и Никки волей-неволей пришлось пойти туда.
Олива уже не лежала на постели в ночнушке: она была одета и ходила по комнате, собирая свои вещи. Никки опустила глаза вниз, и увидела, что на полу, возле постели лежит синий матерчатый чемодан Оливы.
— Я уезжаю в Москву, — сказала Олива, поймав на себе вопросительный взгляд Никки, — Я подумала, и решила, что так будет лучше для всех.
— Ну, что ж… — помолчав, ответила та, — Раз ты решила, что так будет лучше… я не смею тебя удерживать…
Олива не ответила и молча положила в чемодан свои джинсы. Никки присела рядом с ней. Какое-то время обе молчали.
— Когда ты едешь? — нарушила молчание Никки.
— Завтра утром, — отвечала Олива, — Если мы с Кузькой не можем ужиться под одной крышей — кто-то один должен уйти, и будет лучше, если уйду я.
— Мне очень жаль, правда…
— Не стоит, — хмуро отмахнулась Олива, — Ты здесь ни при чём, и ты это знаешь.