Чтение онлайн

— Позвольте, сударыня, предложить вам прогулку по парку.

— С удовольствием, сэр, — Олива делает реверанс.

— Позвольте вашу руку, сударыня, а то дороги в нашем парке стали нынче весьма скользкими, — учтиво говорит молодой джентльмен, и, приняв даму под руку, ведёт её гулять в парк родового имения их аристократического семейства…

— Олива, ты куришь? — раздался над её ухом голос Салтыкова.

— Н-нет… бросила… — рассеянно отвечала она, оторванная от своих мыслей.

— А ты, как тебя… — Салтыков обратился к Даниилу, — Сорокдвантеллер? Извини, забыл, как тебя зовут…

— Меня Даниил зовут, — с неудовольствием напомнил тот.

— Хорошо, постараюсь не забыть! Хотя, знаешь, это весьма проблематично — я очень плохо всё запоминаю, особенно наутро с большого бодуна… Гы-гы…

Салтыков приподнялся, и, обращаясь ко всем сразу, громогласно произнёс:

— Господа, я чё хотел предложить! Погнали в «Модерн»!

— А погнали! — радостно подхватила Олива.

Все, шумя и галдя, поднялись с дивана и роем направились к выходу. Физиономия Даниила резко стала кислой.

— Я не пойду, — сказал он Оливе, поспешно застёгивая куртку.

— Ну почему-у? — она скуксила капризную гримаску, — Пойдём, повеселимся!

— Ты можешь идти с ними, если хочешь.

— Олива, ты с нами, или как? — окликнул её Салтыков, когда все уже вышли из дома на улицу.

Она колебалась. Предложение потусить в клубе было более, чем заманчиво, но и с Даниилом тоже как-то нехорошо получалось.

— Нет, мы не пойдём, — наконец, выдавила из себя Олива.

Но Салтыков, уже забыв про неё, вырвался со своей компанией далеко вперёд, и голоса их, перемежаемые смехом, вскоре стихли за поворотом.

— Ну ты чего, обиделся, что ли? — Олива еле поспевала за быстро шагающим по улице Даниилом.

Он остановился.

— Нет. Просто я иду и думаю: что между нами общего? Знаешь, мне иногда кажется, что мир Салтыковых и Негодяевых подойдёт для тебя куда лучше, чем мой…

— Но я же к тебе приехала, а не к ним!

Даниил внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты хотела бы остаться с ними? Только честно.

Олива промолчала.

— Ты можешь делать всё, что хочешь, — сказал он ей, — Не надо себе запрещать. Подавленные желания — это своего рода бомба замедленного действия. Она взорвёт тебя изнутри и разрушит.

Олива резко замотала головой.

— Не говори так. Я уже всё для себя решила…

— Что же ты решила?

— Лучше тебя для меня нет. И точка.

Они вышли на Соломбальский мост и остановились.

— Ну, тогда для тебя пообщаться с ними ничем не повредит, только убедишься, что лучше меня нет. И, кроме того, я просил не делать из меня кумира, меня это очень сильно бьёт.

— Я тебя не понимаю! Почему ты с такой лёгкостью это говоришь?

— Потому что я не ставлю людей в абсолют. Я люблю тебя просто потому, что люблю, и мне неважно, какая ты, и всё, — отвечал Даниил, — А говорю с такой лёгкостью, думаю, тебе пока что рано это знать, не вытерпишь.

Олива крепко обняла его и прижалась головой к его груди.

— Так не отпускай же меня, если любишь!

— Одно дело — любовь, другое — желание быть постоянно рядом. Привязанность — чувство собственничества. Истина в том, чтобы любить без привязанностей, без сожаления. Просто любить…

— Но что плохого в том, что я хочу быть рядом с тобой? Ты сам знаешь, как я люблю тебя.

— Я всё понимаю, однако мне больно от одних только мыслей, которыми ты себя ко мне привязываешь, — сказал он, — Любовь не привязывает даже в малости, она просто есть, и всё.

Олива с досадой отвернулась от него.

— Я не свяжу тебя, не боись, — не глядя на него, произнесла она, — Может, оно и хорошо для тебя, что я в другом городе живу — уеду, и семь месяцев меня не увидишь и не услышишь…

— А обо мне ты не подумала, — со злостью в голосе отвечал Даниил, — Думаешь, мне не будет больно, когда ты уедешь? Думаешь, мне легко, если моя девушка живёт у чёрта на куличиках и приезжает раз в полгода?!

— А что ж ты, милый мой, такие слова-то говоришь? Привязанность — не привязанность…

Он сжал её как в тисках.

— Потому и говорю, дурочка, что так легче было бы для нас обоих. Сама подумай: тебе лучше будет оттого, что я тут буду скучать и сопли тянуть вместо того, чтоб жить и радоваться? А ты что будешь там делать эти семь месяцев, а? В келье запрёшь себя?

— Ну и — запру! Мне не привыкать, — с вызовом сказала Олива.

— Это неправильная позиция.

— А какая правильная? Ты сам не знаешь, на что меня толкаешь!

— Я хочу, чтобы мы оба были свободны. Свобода превыше всего.

— Свобода?! Одиночество — вот что такое эта свобода! Все двадцать лет своей жизни я свободна — и что: по-твоему, я рада до усирачки? Да в гробу я её видела, свободу эту!

— Зря ты так, — сказал Даниил.

— Почему зря?

— Знаешь, я тебе расскажу одну притчу. Жили в монастыре два монаха. Один строго соблюдал посты, не пропускал ни одной молитвы, но был зол и нетерпим к чужим грехам. А другой позволял себе развлекаться, любил женщин и вино, и был добрый, никого не осуждал. Как ты думаешь, кого из них двоих Бог забрал в рай?

— Ну и кого же?

— Второго. Который грешил, но не судил.

— Но это же несправедливо! — возразила Олива.

— Нет, справедливо. Знаешь, почему? Потому что главное не то, какой ты снаружи, а какой ты внутри. Можно взять на себя кучу обязательств и выполнять их, но твоя душа будет гнить от злобы и нетерпения к чужим порокам. И душу свою ты не спасёшь, а, наоборот, погубишь.

Он обнял её и продолжал:

— Древнегреческий философ Диоген жил в бочке и был абсолютно счастлив. Почему? Потому что не имел ничего, что боялся бы потерять. И не был через это несчастен… Это и есть истинная мудрость бытия.

— Значит, я не должна бояться потерять тебя?

— Да. Потому что я умру раньше… Как земное существо, разумеется. А так я бессмертен.

— Хорошо… — покорно согласилась Олива. — Мне ведь ничего от тебя не надо… Только одно…

— Что?

— Ты любишь меня?

— Да, — последовал ответ.

— Любишь такой, какая я есть, с недостатками?

— Да.

— Правда?

— Ты не веришь мне?

— Верю… Я тебе верю…

Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Её била истерика.