Жаркое лето – 2010
Шрифт:
– Товарищ Коба! Разрешите обратиться к вам с пустяковой просьбой? – решил немного похулиганить Гарик.
– Обращайся, приятель саблезубых тигров. Я сегодня добрый, разомлел слегка от выпитого…. Ну? Слушаю тебя внимательно.
– Понимаете, я – уже чёрт знает, сколько лет – не курил. А очень хочется…. Может, презентуете бедному арестанту пару-тройку папиросок – от щедрот революционных?
– Лацис!
– Я!
– Выделишь добру-молодцу просимое.
– Есть!
– Всё, свободны! Надо же, мол, «чёрт знает, сколько лет…». Наглец, однако! Жди, бродяга! Потолкуем потом – вдумчиво и неторопливо…
Вход в пещеру был замурован мощной каменно-цементной кладкой, в которой наличествовала солидная металлическая дверь. Один из латышских стрелков вставил в замочную скважину неприметный ключ и несколько раз – с тихим скрежетом – повернул его по часовой стрелке. Противно заскрипели ржавые дверные петли, дверь слегка приоткрылась, и в сером полумраке тревожно заблестели чьи-то испуганные глаза.
– Всем отойти в сторону! – грозно велел Лацис, небрежно поигрывая маузером. – Стреляю без предупреждения. Принимайте, любезные, новых квартирантов.
– А как же с едой? – хриплым голосом поинтересовался обладатель испуганных глаз. – Ведь, обещали же, товарищ…
– Обещания я всегда выполняю. Если сказал, что расстреляю, значит, расстреляю. Пообещал, что накормлю, значит, непременно, накормлю.… Прочь от двери, гнида кулацкая! Так, а ты, клоун с клыками, наоборот, подойди ко мне. Вот, тебе полпачки папирос, коробок со спичками, буханка хлеба и пять луковиц – на всех арестантов…. Благодарности не жду. Завтра ещё подбросим съестного. Может быть…. Всё, двигай! Вам, мадам невеста, требуется отдельное приглашение? Попрошу проследовать…. Стой! Чуть не забыл. Вот, захватите ещё свечку восковую. Лично от меня.
Дверь – со скрипом – закрылась, угрожающе проскрежетал ключ в замке.
– Аля, дай мне свечу, – попросил Гарик. – Ага, спасибо!
Чиркнув спичкой, он поджёг свечной фитилек и, дождавшись, когда светло-жёлтый язычок пламени наберёт силу, шагнул вперёд, подняв руку со свечой, зажатой в ладони, чуть выше собственной макушки.
В пещерном «предбаннике», видимо, не решаясь далеко отходить в темноту от входной двери, располагались – стоя, и на корточках – семь-восемь крестьян и крестьянок самого разного возраста. Чуть дальше, особняком, на каменном полу сидел молодой мужчина в шинели («Судя по эмблемам, инженер-путеец», – сообщил внутренний голос), с младенцем, завёрнутым в полосатое одеяльце, на руках.
– А вы кто такие будете? – подозрительно прищурился козлобородый старикан в рваном зипуне. – Никак, баре недобитые? Вернее, буржуи недорезанные?
– Будешь хамить, харя лапотная, башку проломлю, – пообещал Гарик, многозначительно демонстрируя старику огромный кулак. – Или же шею твою вытяну на пару аршин, после чего завяжу двойным морским узлом. Понятно излагаю?
– Дык, понятно…, – тут же засмущался дедок. – Как не понять? Пошутил я, сыночек. Сразу видно, что ты будешь из стоящих. Деловой, наверное…. Может, фармазон [121] ? Поэтому и переоделся в этакое чучело? Чтобы сподручней было мозги пудрить разным богатым дуракам и дурам? Впрочем, дело не моё…. Родимый, а что у нас с хавкой? Одна буханка хлеба и пять луковиц на всех? Не густо, но и на том спасибо доблестным революционерам. Давай-ка всё сюда, поделю по-честному, пока свечка горит…. Если, новенькие, хотите пить, то прошу. Вон в той жестянке – из-под зарубежного компота – имеется чистая вода. Тут родничок недалече, с четверть версты всего. По пещере – с четверть версты – понятное дело…
121
– Фармазон (блатной жаргон) – мошенник, занимающийся сбытом фальшивых драгоценностей.
«Про родничок-то мы в курсе!», – невесело хохотнул внутренний голос. – «Другое, вот, непонятно…. Что – конкретно? Ох, многое! Если составлять подробный список, то он получится бесконечным…».
Постепенно завязался оживлённый разговор, и кое-что прояснилось. Оказалось, что крестьяне являлись жителями маленького хутора-пасеки, расположенного недалеко от пещеры – на противоположном берегу реки, впадающей в пруд.
– А куда же подевалась Петровка? – спросила Аля и тут же поспешила уточнить: – Я на старой карте наблюдала, что на том самом месте, о котором вы говорите, располагалась большая деревня, именуемая Петровкой.
– Эк, девонька, ты и хватила! – развеселился старик, которого звали Прохором. – Петровка, говоришь? Сгорела давно Петровка, ещё в старинные незапамятные времена.
– Это когда воевали с французским Наполеоном?
– Нет, конечно же. Гораздо позднее, в тот самый год, когда милостивый русский царь отменил крепостное право…. Баре Петровы, они были очень добрыми и справедливыми, людишки крепостные в них души не чаяли. Когда же чиновники объявили, что, мол, воля вольная, крестьяне и взбунтовались. А, ведь, всем известно, что русский бунт, он бессмысленный и беспощадный. Вот, и господскую усадьбу – сдуру – пожгли, и все хозяйственные постройки…. Баре Петровы? Они от сильнейшего расстройства – всем большим семейством – уехали за границу…
– За что же вас, Прохор, в пещере заперли? – прикуривая, поинтересовался Гарик – Небось, кулаки зажиточные? Мироеды жадные и беспощадные? Держи папироску, угощаю!
– Дык, какие кулаки и мироеды? Беднота-голытьба натуральная, – рачительно пряча дарёную папиросу за морщинистое ухо, печально вздохнул старик. – С мёда на хлеб еле-еле перебиваемся…. Вчера в обед заявились солдатики. Вроде бы русские, а говорят не совсем по-русски. Их бородатый начальник и известил, что надо несколько суток посидеть в пещере, считай, под домашним арестом. Мол, по дороге будут проходить секретные воинские части, которых простым людям видеть не полагается. Обещал кормить, а после – когда пройдут все войска – отпустить с миром.
«Понятное дело», – брезгливо скривился внутренний голос. – «Товарищ Лацис обеспечивал – в соответствии с полученными инструкциями – полную секретность переговоров высоких революционных персон. Отпустят ли хуторян живыми? Особенно, после последних указаний товарища Сталина? Трудно сказать…».
Через некоторое время Аля, кивнув головой в сторону, тихонько спросила:
– А тот человек в шинели, с ребёнком на руках, он тоже ваш, с хутора?
– Не, Гришка, он приблудный, – помрачнел Прохор. – Железнодорожником был раньше, строил восточную боковую ветку. Молодая жена жила вместе с ним – в специальном спальном вагоне. Потом началась долгожданная революция, чтоб ей пусто было. Пришли красные – Григория избили, его жену Ирину зверски изнасиловали. Потом ушли. Пришли белые, и всё повторилось заново…. Ирина повесилась, а Гриня умом тронулся маленько. Дочку восьмимесячную завернул в одеяло, да и пошёл – куда глаза глядят. Мы его с хутора не гоним, подкармливаем, привлекаем к разной нехитрой работе. Бог даст, поправится ещё…
– А в чём выражается, м-м-м, его ненормальность?
– Молчит всё, болезный. А если начинает говорить, то совершенно непонятно и заумно. В основном, песенки поёт – необычные насквозь, ненашенские. Вот, опять…
Раздался жалобный детский плач, бывший инженер-путеец, негромко напевая, принялся бережно покачивать ребёнка. Колыбельная, действительно, была странной:
И когда лучший друг,Тот, с которым вы съели – пуд соли.Вдруг замнётся и скажет тебе: – «Слышишь, друг!Расстреляют нас завтра с тобой. Поменяемся – долей?Всё пропало давно, только серое небо – вокруг…Что нам ждать? Лишь, помолимся Богу всемудрому!Мы умрём среди этих бескрайних – полей…»…Ты не верь, потому что уже – по пути многотрудномуКто-то смелый своих понукает – коней…И в бордовый рассвет, что так пахнет расстрелом – немыслимо…Мы цепочкой уйдём – всё в плену наших раненых снов.И с девчонками нашими нежно – прощаясь мыслями,Мы растаем в бездонном краю – наших раненых слов…И уже подпоручик – расстрельную роту – выстраивает.Его право. И тут не поспоришь, друзья!От таких разных мы все произошли, но иногда – праведных,От таких разных, но очень смешных – обезьян…Но, пусть каждому – да воздастся по его доблести!Не по бешеным деньгам и прочей херне…Расстрел? Ну, и пусть! Мы не ведаем – робости.Принимайте, ангелы! Грешники нынче – в цене…Так приятно, когда все уже до конца – поверили,Что ты просто марионетка – из детских сладких снов…И, вдруг, перед ними – гвардейская Кавалерия,Вылетает – с шашками наголо – из-за синих холмов…И на башне высокой – старинного замка,По указу одного очень Светлого короля,В честь наших подвигов, возможно, уже завтраТрубадуры – громко – протрубят…Каждый, он достоин – только своей участи.Того, что заслужил – всей прожитой жизнью.Если достоин – простят. Не достоин – мучайся!Или, вдруг, вмешаются, направив Кавалерию – в гущу событий…Друг мой, просыпайся, уже стража стучит в двери.Да, пришло время казни, просыпайся и не ворчи.Помощь – не за горами, и я в нашу победу верю.Гвардейская кавалерия – копытами – где-то стучит…Только в эту сентенцию глупую – верю я.Громкий стук разрывает – картинку из призрачных слов…Это просто – спешит к нам на помощь – гвардейская Кавалерия,Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов…Это просто – спешит к нам на помощь – гвардейская Кавалерия,Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов…Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов…Когда песенка закончилась, а ребёнок, наконец-таки, успокоился, Прохор, с чувством сплюнув в сторону, принялся сердито ворчать:
– Половина песни – про предстоящий расстрел. Так же и сглазить можно запросто…. Тьфу-тьфу-тьфу! Интеллигенция вшивая, мать её, заразу! Совсем без понятий и совести…
Аля, заговорщицки подмигнув Гарику, заявила:
– Воды в жестянке осталось – котёнок месячный наплакал. Мы с мужем сходим к роднику, наберём свежей.
– Сходите, конечно, – не стал возражать Прохор. – Тут, в каменной нише, я обнаружил парочку старых факелов. Вы, молодёжь, свечку-то затушите, а факел, наоборот, зажгите. Да и под ноги смотрите хорошенько, дабы не упасть случайно…