Чтение онлайн

— Нет, спасибо, Луиза.

Служанка сделала книксен и удалилась. Когда я снова посмотрела на заметку, мои глаза горели. Я испытывала огромное удовлетворение. Девочкам в «Красном доме», возможно, легче не станет, зато я теперь могла начать новую жизнь. Пусть даже этот день наступил слишком поздно.

Перед фамильным склепом семьи де Вальер собралось очень много влиятельных лиц — политиков, дворян и бизнесменов. Лишь сейчас я поняла, каким огромным влиянием обладал мой свекор.

Дидье стоял рядом со мной, белый как мел, с заплаканными глазами.

Пусть даже он часто спорил с отцом, эта потеря тяжело отразилась на нем.

Спрятавшись под черным платьем и черной вуалью, я довольно хорошо скрывала, какое облегчение я испытывала, несмотря ни на что. Я тоже сожалела о кончине свекра, однако известие о смерти Хансена означало для меня очень много. Когда тело Поля де Вальера под молитву священника внесли в склеп, я подняла глаза к небу. Был ли там Лорен? Мог ли он меня видеть? Если да, то, может быть, он понимал, какой свободной я себя теперь чувствовала, — пусть даже при жизни он так и не узнал, что именно тяжелым камнем лежало у меня на сердце.

Вечером Дидье молча вошел ко мне и положил руки мне на плечи. Я сидела на диване и смотрела на улицу — в светлую от лунного сияния ночь. Лампа, стоявшая на письменном столе, была включена, поэтому я видела в оконном стекле лишь очертания наших отражений.

— Ты прочла это? — спросил меня Дидье.

— Да, прочла.

— Все-таки странно, как все складывается.

Я кивнула.

— Наверное, ты думаешь, что было бы лучше, если бы это случилось раньше, не так ли? Тогда бы ты сидела здесь вместе с Лореном.

— Да. А ты мог бы делать, что хочешь, и у тебя не было бы жены, о которой тебе приходилось бы заботиться.

Дидье нежно сжал мои плечи:

— Ты очень хорошая жена. Самая лучшая, какую только может пожелать себе мужчина, который любит мужчин. Мне не надо бояться, что ты влюбишься в меня, а я разобью тебе сердце.

Я положила голову на его руку. Он был прав, я всегда буду любить Лорена. Но если бы мне не была известна тайна Дидье или если бы ее не существовало, кто знает, может быть, я и проявила бы слабость.

Однако теперь не имело смысла размышлять об этом.

— Спокойной ночи. — Дидье погладил меня по голове и вышел из комнаты.

Мы оба знали, что теперь все изменится, но это были желанные изменения.

Дидье был вынужден чаще находиться в замке. Это очень радовало мою маленькую дочь, потому что она была очень привязана к своему папе. Мать Дидье осыпала сына за ужином упреками в том, что он мало занимается семейным бизнесом, но остаток своего свободного времени он почти всегда проводил только с Марией. Дидье объяснял ей, какие птички в какое время дня поют и какие цветы в какое время года растут. Он научил ее различать породы деревьев и названия жуков и пауков. Мария наслаждалась продолжительными прогулками с ним, а потом, по мере взросления, также беседами о книгах, музыке и картинах.

Я была очень рада этому, потому что могла полностью посвящать себя работе у мадам Бланшар. За это время она дала мне полную свободу в разработке моделей, благодаря чему ее доходы постоянно росли. Она хотела повысить мне зарплату, но я отказалась от этого.

— Вам деньги нужнее, чем мне, — сказала я. — Расширяйте магазин или отремонтируйте дом.

Мадам Бланшар грустно улыбнулась:

— Я сделала правильный выбор, взяв вас на работу, дитя мое. Вы работаете на меня, несмотря на то что удачно вышли замуж, а сейчас даже не хотите повышения зарплаты.

— Я работаю у вас с удовольствием, я действительно чувствовала бы себя обделенной, если бы мне не разрешали этого делать.

— Вам повезло, что ваш муж не возражает против этого.

— Да, очень повезло, иначе мне пришлось бы проводить целые дни в обществе своей свекрови. После смерти ее мужа это не самое большое удовольствие, можете мне поверить. Да и раньше это не было удовольствием, если вы спросите меня об этом.

Мадам Бланшар была одной из немногих, кого я посвящала в свои отношения со свекровью. Я не только изливала ей душу, когда Мадлен особенно допекала меня или выдвигала требования, которых я не могла выполнить. Пока мы шили цветы из шелка, распушивали перья, заталкивали мокрый фетр в формы и изгибали поля шляп, мы разговаривали друг с другом, и я иногда получала очень хорошие советы, которые помогали мне, когда я возвращалась в замок.

Однако вскоре над нашими головами снова начали сгущаться тучи. Новости, которые доходили до меня из Германии, были плохими. Летом я познакомилась с одной немецкой модисткой, мать которой была родом из Парижа и к которой она приезжала в гости. Николетта, которая, собственно, жила в Кельне, сообщила мне, что теперь в немецкие журналы мод допускались только «арийки». Девушек, которые по своему происхождению не соответствовали идеалам нацистов, больше не приглашали.

И в других отношениях было все хуже и хуже. Когда-то прекрасные балы становились все бесцветнее. Там, где раньше блистали дамы в разноцветных платьях и кавалеры в элегантных костюмах, теперь собирались лишь люди в коричневой униформе. Джаз и свинг были запрещены как «не немецкие». Те, кто играл такую музыку или даже танцевал под нее, подвергались преследованиям.

Мне очень хотелось написать письмо Элле и спросить ее, что теперь происходит в балхаусе. Из-за известий о преследовании евреев в Германии я очень боялась, что с людьми, которых я знала, случится что-то плохое. Среди музыкантов и официантов было также несколько евреев. И, кроме всего прочего, я очень беспокоилась о детском доме, находившемся по соседству с балхаусом. Я часто видела там учителей и детей, и, пусть даже не обращала на них особого внимания, теперь я вспоминала о них и надеялась, что найдется кто-нибудь, кто вывезет их в безопасное место.

«Радуйся, что ты отсюда уехала», — написала мне Николетта в последнем письме. Затем связь с ней оборвалась, и я так никогда и не узнала, выжила ли она.

Наконец началась война. Она коснулась и нашей семьи. Когда Дидье в 1940 году получил повестку о призыве в армию, он был глубоко потрясен.

— Ты знаешь, я, собственно, никогда не хотел причинить вред ни одному человеку, — сказал он, когда мы вдвоем сидели у камина, после того как я отправила Марию спать.

Ей было уже одиннадцать лет, и вскоре она должна была превратиться в юную девушку.

— А теперь меня хотят вынудить стать таким же «патриотом», как мои предки. Этот мир разрешает себе странные вещи, не так ли?

— А ты разве не можешь отказаться? Все-таки ты единственный сын в этой семье! Если ты погибнешь…

Дидье покачал головой:

— Нет, не получится. Мой отец мог бы замолвить за меня словечко, но он умер, да и, может быть, он бы этого и не сделал, если бы даже был жив. Скорее всего, он ожидал бы, что я со штыком брошусь на врага.

Он наклонился ко мне и погладил по голове: