Чтение онлайн

— Знаешь, дорогая, я часто думаю о тенях — сказал Гурракалон, откусывая кусок хлеба, обмакнув его в чай.

— Вот, например, наши тени. Это глухонемое существо ходит за нами везде, словно преданная рабыня. Мы должны радоваться, что у нас есть своя собственная тень. Это значит, есть жизнь и свет. Тень исчезает только тогда, когда нет света. Она часть вечного и бескрайнего мрака, то есть она — тайный агент небытия. Я много раз видел, как моя тень, подражая мне, безмолвно плакала у костра, который я разводил в ночном поле один. Она также сидела сомной у керосиновой лампы, когда я и шил сапоги, шла сомной в ногу, когда бродил я в лунные ночи, и когда судачил на берегу реки Тельба-дайро, глядя на поплавок удочки, в тихом уединение, стараясь не вспугнуть рыбу. Самое интересное это то, что эти загадочные тени не бывают цветными как другие вещи. У них скромный, очень серьезный, однотонный черный цвет. И они живые. Без них мир окутывается во мрак. И меркнет солнце! Отключаются звезды, и гаснет луна! Представляешь, дорогая?! Без тени наступает конец света! Да будут тени во веки веков и не исчезнет свет! — заключил Гурракалон, глядя на свою тень.

— Гурик, милый, оказывается, ты не только человек с душой поэта, но и мудрый философ современного Востока! Ты — Гуристотель нашей эпохи! — сказала Фарида, приятно улыбаясь.

— Да? Ты находишь? Не-е-ет, что ты, милая, я не философ и не поэт. Я выше всяких поэтов и философов! — отшутился Гурракалон, тоже улыбаясь.

Они смеялись.

— Знаешь, милая, иногда хочется кричать от счастья на весь берег, глядя на эти осенние пейзажи нашей родины! Красивая узбекская осень, без шумящих берез и хвойных сосен! Помню, в молодости я помогал отцу. В те времена наши шолипои находилась на том берегу, и осенью мы с моим отцом переправляли скошенный рис в снопах на деревянной лодке, прикрепленной тросом к канату, натянутому над рекой, чтобы волной не снесло лодку. Чтобы лодка не раскачивалась, отец плавно грёб лопатой, и лодка двигалась в сторону нашего берега, лихо качаясь под тяжестью груза, над которым сидел я. Однажды канат оборвался, и наша лодка перевернулась, опрокинув нас вместе со снопами риса. Мы с отцом тогда чудом остались в живых. Вот такие трудные времена были у нас. Были и романтические моменты. Во-о-он там, над глубоким оврагом, тогда был круглая площадка «хирман», и там люди воздвигали стога снопов риса, потом, расстилая снопы по кругу, молотили стебли риса с помощью трактора с прицепом. Молчаливый тракторист Тулкинбай-ака ездил по кругу хирмана, давя колесами трактора снопы, и отделяя рисовое зерно от колосьев. Было осенний вечер. Я незаметно залез в прицеп идущего по кругу трактора и лег, чтобы тракторист Тулкин-ака не заметил меня! В холодном осеннем небе серебром сияла луна, вдалеке над рекой мерцали синие звезды. Я лежу в прицепе, глядя на луну и вращаясь по кругу. Улыбаюсь сам себе, любуюсь ночным небесным пейзажем, радуюсь, думая, что тракторист Тулкунбай-ака едет по кругу, не замечая меня. Мне казалось, что я вращаюсь как времена года, как земля вокруг солнца, как солнечные системы вокруг других туманностей. Как космос! Как вечность! — завершил свои воспоминания Гурракалон.

— Да-аа-а, ты у меня действительно великий философ, мышление которого даже не укладывается в голове простого человека — сострила Фарида.

Гурракалон продолжал.

— В осенних хирманах дехкане привязывали тогда тряпки к ветвям тополей, которые росли над глубокими оврагами, делая флюгеры, которые позволяли измерять силу ветра и определять его направление. Раньше не были комбайнов и мощных вентиляторов. Поэтому дехкане ждали дуновение ветра, зная, что он очистит зерно, которое они подбрасывали в воздух с помощью деревянных лопат. Ветер уносил кожуру риса, а рис падал в кучку очищенного урожая под шепот моросящего дождя. Я помню залатанные желто-коричневые мешки, в которые дехкане сыпали зерно золотистого риса и радовались — продолжал вспоминать далекие, минувшие дни своего детство Гурракалон. Тут появился сосед Гурракалона по шолипое, хмурый и молчаливый по природе Парпеддун Паттиё, который летом опрыскивал свою шолипою ядовитым препаратом. Помните, он работал тогда в тумане парящих в воздухе пестицидов без всяких защитных средств, без противогаза, без респиратора, и в результате задохнулся и, кашляя, свалился со шлангом опрыскивателя в руках в шолипою, словно боксер, попавший в нокаут. Он шел в сторону поля, за ним двигался огромный комбайн, лихо раскачивая своё мотовило, бункер и выгрузной агрегат. Этот агрегат напоминал динозавра с длинной шеей, обитавшего в юрском периоде. Комбайн начал жатву в шолипое Парпеддуна Паттиё.

— Гурик, а что если мы тоже обратимся к комбайнёру, чтобы он облегчил наш труд? — спросила Фарида.

— Неплохая идея — сказал Гурракалон.

Тут супруги увидели вдалеке столб дыма, который поднялся над селом Таппикасод и на некоторое время приостановили работу.

— Это, наверное, вспыхнул пожар, и горит чей-то дом — сказал Гурракалон.

— Да, бедные, как же теперь они будут жить-то, Господи? — тяжело вздохнула Фарида. Ясное дело, сельские жители, да и многие городские тоже, не застраховывают свои дома и в результате оказываются на улице, когда сгорит их дом. Тем более, суровая зима уже не за горами. Скоро наступят холода, и не будет возможности построить дом до наступления зимы.

— Ты права, дорогая, дай бог, чтобы сами погорельцы не пострадали — сказал Гурракалон. Дом можно построить, имущество можно восстановить, но умершего человека никто, кроме Бога, не сможет оживить.

— Ой, Гурик, смотри, это же наш дом горит! — вдруг страшно закричала Фарида.

— Да, действительно, наш дом горит! — закричал Гурракалон.

Фарида заплакала, причитая:

. — Дети мои! А вдруг они сгорели! Ах, мои бедные! О горе мне!

Супруги побежали в сторону села чуть ли не на четвереньках. Они бежали так быстро, что не заметили, как оказались у своего горящего дома, где столпились односельчане. Кто бегал с ведром в руках, таская воду и выливая в бушующее пламя, желая потушить пожар, кто кричал. Но никто не мог подойти поближе к огню, который горел с треском, а с крыши, как осколки авиабомбы, разлетались во все стороны, куски битого шифера. Некоторые сельчане просто смотрели на горящий дом Гурракалонов из чистого любопытства. Гурракалон крепко обнял Фариду, которая вырывалась из его объятий и пыталась войти в горящий дом.

— Пусти меня! Пусти-и-и! Где мои дети?! Мекоил! Зулейха! Ильмурад! — кричала Фарида как сумасшедшая.

— Где наши дети?! — крикнул Гурракалон, обращаясь к людям. Кто-то указал в сторону, и супруги побежали туда сквозь густой и горький дым и там, увидев страшную картину, Фарида упала в обморок! Гурракалон сел на колени и горько зарыдал, обнимая сгоревшие, обугленные тела Мекоила и Зулейха. Рядом с ними лежал бедный Ильмурад, тоже мертвый, застывший навсегда в своей последней позе. Гурракалон увидел также обугленный труп Далаказана со своим шкафом на спине. Видимо, бедняга пытался спасти детей и тоже сгорел.

— Я знаю, что это дело рук моих врагов! Я найду тебя, Арратопанов Калтакапан, и сдеру с тебя шкуру заживо! Клянусь, Богом, я жестоко тебе отомщууу-уу! — кричал Гурракалон, вздувая шейные артерии от напряжения, и рвя на себе от горя рубаху. Он кричал так сильно, что Фарида, которая лежала рядом с ним, проснулась, и начала будить его.

— Гурик, что с тобой, милый?! Тебе кошмарный сон приснился, что ли?! Проснись! Гурракалон проснулся и вскочил с постели, словно ныряльщик, который резко выныривает из воды, после долгого пребывания под водой.

Была поздняя осень. Казалось, что силуэт осеннего Таппикасода с его низкими лачугами, деревьями и телеграфными столбами призрачно передвигается сквозь тусклый густой холодный туман.

На вспаханном поле, на борозде, с треском горел костер, у которого сидел бедный Далаказан, ополоумевший после принудительного лечения в больнице для душевнобольных, где он ежедневно принимал пригоршни чудодейственных таблеток. Рядом с ним сидели его ученики во главе со старостой класса, пузатым милиционером с лысой головой и с ученической сумкой на плечах. Хотя Далаказану лишь мерещилось, что птицы говорят, но доверчивые жители Таппикасода считали его способность понимать птичий язык божьим даром и твердо верили его словам. Некоторые из них даже отдавали своих детей в его шкаф-школу, чтобы они учились на переводчика птичего языка. На самом деле, Далаказан не преподавал ни английский, ни французский, ни русский язык. Он преподавал птичий язык, которым человечество испокон веков мечтало овладеть. Иные смельчаки даже пытались летать, как птицы, изготовляя для себя самодельные крылья. Сколько людей погибло в разные времена, прыгая с вышек и с высоких скал в глубокие каньоны! Как правило, у желающих полетать отваливались крылья, и зачастую они разбивались насмерть, ударившись о скалу или рухнув с большой высоты на землю. Но даже гибель людей не могла остановить любопытное человечество. В конце концов, оно взлетело в воздух, словно птица, и летает до сих пор на самолетах и космических кораблях по просторам нашей Вселенной! Сегодня люди запускают исследовательские летательные аппараты типа «Луноход», «Марсоход» и так далее. Человечество научилось летать именно у птиц! Поэтому жители Таппикасода вплотную заинтересовались птичьим языком и стали отдавать своих детей в шкаф-школу, в которой бесплатно преподавал их земляк, добрый и честный учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса. А с какой именно целью поступил учиться в эту школу пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, да еще и со своим взводом, — это пока оставалось загадкой столетия. Народ Таппикасода хорошо знал, что всех великих людей при жизни считали чокнутыми, даже объявляли врагами общества и публично казнили на эшафотах, отрубая им топором головы, вешали их и кастрировали. Со временем их оправдывали, и они становились выдающимися учеными и основоположниками науки и литературы. Таппикасодчане думали, что Далаказан тоже является одним из таких великих ученых, доктором космических наук, но непризнанным своей эпохой. Народ доверял Далаказану больше, чем тупым правителям и глупым чиновникам страны.

Вот сегодня народный учитель Далаказан Оса ибн Коса вышел со своими учениками на практические занятия.

— Товарищ учитель, разрешите собрать хворост и сухой стебель хлопчатника для костра?! — спросил неожиданно пузатый ученик с лысой головой и с ученической сумкой на плечах.

— Да, пузатый ученик с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, это можно, я разрешаю — ответил Далаказан, задумчиво глядя на горящий костер.

Пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах начал собирать хворост, складывая его в свою ученическую сумку. В густом тумане он был похож на призрак, скрывающийся за занавеской. Вдруг он услышал адский крик вороны и страшно испугался. Она сидела на пригорке недалеко от пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, и, каркала на всю борозду, опутанную густым туманом.

— Товарищ учитель! Мне перевести слова вороны?! — спросил низкорослый и пузатый ученик с лысой головой, с ученической сумкой на плечах.

— Нет, дорогой пузатый ученик с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, продолжайте собирать хворостину в свою дерматиновую ученическую сумку! С этой вороной я сам лично буду разговаривать и переводить, чтобы Вы научились, наконец, правильно произносить слова птичьего диалекта и хорошо усвоили грамматику языка пернатых! — сказал домля Далаказан Оса ибн Коса.

С этим словами Далаказан начал дискуссию с вороной.

— Кар! Кар! — сказал он, и тут же перевёл своё приветствие и свой вопрос:

— Здравствуйте, уважаемая ворона! Добро пожаловать в наш Таппикасод! Я — учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса, работаю преподавателем в независимой шкаф-школе. Вы не против, если я задам Вам несколько вопросов в качестве эксклюзивного интервью?! Ворона громко крякнула, широко раскрыв клюв:

— Карр-ррр-рр! Карр-ррр-рр!