Чтение онлайн

— Тьфу, черт! — плюет, спохватившись, и заводит сначала:

Вот бы во весь рот затянуть, деревню потешить!

— Гуделюнене!

Дайнюсова мачеха набросила на забор одеяло, выбивает пыль, а Сенавайтиса так и подмывает отпустить шуточку.

— Старик блошек наплодил, Гуделюнене?

Женщина бросает взгляд через плечо.

— Да иди, иди.

— Говорят, малина в ольшанике поспела! — смотрит на нее, прищурив глаз, Сенавайтис. — Пошли по ягоды, а?

Гуделюнене в сердцах хватает одеяло и исчезает за стеклянной дверью террасы.

Сенавайтис идет себе насвистывая…

У лип Жёбы прыгает через канаву, чтоб свернуть на лужок, и только тогда спохватывается, куда угодил. Это место он всегда стороной обходит, и надо же… Старается не глядеть на старика, сидящего под грушей, но глаза сами нацеливаются на него. Взгляд Юозапаса Жёбы спутал ноги, и Сенавайтис ползет по дороге, страстно желая быстрей спрятаться за пригорок. Он знает: теперь долго будет чувствовать на себе этот взгляд, чего доброго, еще ночью он приснится. А ведь Сенавайтис правда ни при чем!.. Может, и круто взяли, но ведь некогда было с песенками да танцами в колхоз заманивать, медовые речи говорить. Из-за кустов на них винтовки были нацелены. И не только себя Сенавайтис охранял, но и новоселов, тех мужиков, которые первыми подписались под заявлением «Прошу принять…». Вот и надо было говорить коротко да ясно.

Сенавайтис прячется за придорожный тополь, дрожащими руками распечатывает бутылку, достает из кармана пиджака свой стаканчик, наливает и выпивает до дна. Рукавом вытирает вспотевший лоб, потом уже — губы. Переводит дух. Полегчало малость, но еще не то, не совсем… Ладно, допьет бутылку там, в комнате отдыха.

Покачнувшись, Юргис Сенавайтис стукается затылком о ствол тополя. Тьфу, старик!.. Да пропади ты пропадом! Я работал, советскую власть на селе устанавливал. Товарищей своих похоронил, героями погибли… Я-то выжил и не прятался по углам! Ранили, починили, снова ранили, снова починили. И все-таки выжил. Поставили руководить заготовками всей волости. Руководил. Нашелся умник: мол, товарищ Сенавайтис, вы без образования и не годитесь. Я, конечно, вскипел: «А когда надо было бандитов бить, почему об образовании не спрашивали?» — «Это дело другое…» — «А почему только три класса кончил? Не спрашиваете?» — «Мы понимаем, товарищ Сенавайтис, вы кулацкое стадо пасли… Но сейчас…» — «Спасибочки!» Хлопнул дверью и прямым ходом в закусочную. Инспектором назначили, рядовым. Работаю, а куда денешься. Снова вызвали. «Товарищ Сенавайтис, мы наметили вас направить на село». — «Кем?» — «Председателем будем рекомендовать. В родную деревню». — «Ладно», говорю, а сам думаю: оценили-таки по заслугам! От радости из кожи лез, думал, покажу им, что могу, все увидят, что есть еще порох у Сенавайтиса. Председателем выбрали, вроде все как по маслу идет. Сказали: «Надо сеять кукурузу!» — «Есть кукуруза!» — ответил я, и половину угодий занял. А через два года вызвали опять: «Товарищ Сенавайтис…» И пошли и поехали… А в заключение: «Колхоз отстающий, не справляется…» Разругались мы вдрызг. Хлопнул дверью, вернулся домой. Так и спустили в бригадиры. А потом уж и на мелиорацию… на фермы…

В дверях обводит взглядом телятник и решает в комнату отдыха не заходить, — вдруг наткнешься там на кого-нибудь.

Выливает в стаканчик остаток, бутылку засовывает в темный угол. В груди уже тепло, тиски расслабились, только пот градом льет по щекам. Жарко тут, вот в чем дело.

Вот так понемножку, понемножку, и укатали меня! — отдувается Сенавайтис, оглядывая телятник. Тьфу!

Но недовольство вроде прошло, в глазах и то посветлело.

пробует запеть, но встряхивает головой, берет вилы и, шаркая подошвами, идет по цементному проходу. На дворе сбрасывает пиджак, плюет на ладони. Поддевает вилами навоз и швыряет в кучу. Он свою работу сделает, и аккуратно сделает, никто не упрекнет. Да он и не пьян и никогда не напивается — червячка заморит, и ладно. А работы — хоть самой черной — Сенавайтис не гнушается. И хлеб, который он ест, заработан честно, на поту замешен. Поднимает голову, переводит дух. Волоча за собой длиннющий хвост пыли, по дороге катит белая «Волга». Чья это, вроде не видел, думает Сенавайтис, и снова налегает на вилы.

В субботу, даже не позвонив, как снег на голову!

— Не удивляйся, Тракимас. В «Единстве» был, домой ехал, а баранка сама к тебе повернула.

— Очень приятно, товарищ Смалюконис. Выходной, а вы все хлопочете…

— В страду отдыхать некогда. Как у тебя рожь?

— Примерно половина. Думаю, во вторник перейдем на пшеницу.

— Значит, слово сдержишь, дружище?

— Если черт ножку не подставит.

— А ты черта по ножке!

— Механизаторы стараются…

— Механизаторы!.. Не говори, дружище. В конечном счете все решает руководящая рука. Не скромничай, Тракимас, ты еще вытянешь колхоз в передовые. Уже сейчас по ряду показателей впереди других.

— Молоко вот упало, товарищ Смалюконис.

— Тяжелое лето, жара. А ты поищи резервы, Тракимас, район должен удержать знамя. Зубами вцепимся, а не отдадим!

— Да вы присаживайтесь!

— Некогда. А что, если нам, дружище, по колхозу проехаться, с людьми пообщаться?

— Это — всегда! Только вот час неподходящий — комбайны на обед остановились… А вы, товарищ Смалюконис, наверно, еще не обедали? Нельзя так…

— В такую жару и есть неохота.

— Без обеда нельзя… Я вот тоже…

Тракимас снимает телефонную трубку, набирает номер. Он уже заразился хорошим настроением гостя. Что ни говори, не каждый день районная власть наведывается в колхоз, иной раз зовешь не дозовешься на собрание или торжественный вечер. А тут — заехал, доброго слова не жалеет. По доброму слову иногда просто тоскуешь.

— Не отвечает, — озабоченно вздыхает. — Как теперь быть? Может, по дороге забежать?

— Рожь хорошо идет?

— По двадцать семь берем.

— Молодец, Тракимас, выше средней запланированной для района. Вот оно как! Значит, тянешь нас в гору.

— Если бы побольше удобрений…

— Удобрений, говоришь? Там видно будет, дружище, может, и увеличим фонды. Обещать пока не обещаю, но… тебе помочь надо.

— Спасибо, товарищ Смалюконис.

Тракимас снова поднимает трубку.

— Где ты пропадаешь? Звоню, звоню, — сердится он. — У меня гость, мама. Приготовь обед на двоих, ну, знаешь…

Он и раньше так звонил матери: приготовь обед, скажи детям… Она чаще всего подходила к телефону. Жену не звал, даже, бывало, не вспоминал о ней целый день — знал: придет и застанет на месте. Как диван в гостиной, охотничье ружье на стене; все ведь казалось привычным и надежным. А сейчас, едва вспомнит про дом, как сразу обжигает мысль — е е нет. Интересно, Смалюконис уже знает? Чтоб только не спросил… У Тракимаса нет желания давать объяснения. Да и что он может объяснить?

Но Смалюконис, играя ключиками от машины, ходит по кабинету, посматривает на стенд с диаграммами роста производства, останавливается перед листком с портретом кандидата в райсовет. «Черт, забыл сорвать, — думает Тракимас. — Еще обидится, ведь целый год…» Но гость бодро поворачивается, его широкое благодушное лицо расплывается в улыбке.

— Что ж, дружище, как ни верти, а своим избирателям надо помогать в первую голову.

— Ловлю на слове! — шутит Тракимас и, взяв гостя под локоть, ведет к двери.

В тени плакучих ив прижалась к забору белая «Волга».

— Кстати, пока не забыл…

Смалюконис небрежно кладет руку на открытую дверцу машины, пальцами другой опирается на кузов, изящно скрещивает ноги Ладно сидящий кремовый пиджак, розовая сорочка с широким галстуком в полоску, коричневые брюки, тупоносые югославские туфли. Тракимас невольно улыбается: как певец перед роялем.