Чтение онлайн

Тракимас рассмеялся:

— Жизнь этого требует.

— И все? И только-то!

— Могу шире объяснить, Сенавайтис. После укрупнения бригад производительнее можно будет использовать…

— Выкручиваешься. Ладно, можешь и не отвечать. Я и без тебя знаю.

Гость из райцентра покраснел, но сохранял спокойствие и достоинство. Он и не думал вмешиваться в беседу — ждал, чтобы председатель распорядился. Но Тракимас не спешил, он давно привык к выходкам Сенавайтиса.

— Сам знаю, что в бригадиры не гожусь. Самокритично говорю, председатель. Когда надо было в бандитов стрелять, Сенавайтис был в самый раз. А сейчас Сенавайтис — нуль.

— Не хватит ли, товарищ Сенавайтис? — вежливо прервал гость и постучал пальцами по столу.

— Это они… оттуда дали указание укрупнять бригады! Точно знаю!

— Но ведь это разумное указание. Районные власти должны заботиться о колхозах…

— Председатель, чего ты ластишься!

— Вы пьяны, товарищ Сенавайтис, — вежливо заметил гость. — И если вы немедленно не уйдете, я буду вынужден…

— Хо-хо-хо! — засмеялся Сенавайтис; поперхнувшись, сухо закашлял, долго сипел со слезами на глазах.

Гость из райцентра не стал долго ждать: набрал телефонный номер и, под кряхтенье Сенавайтиса, бесстрастно сказал в трубку:

— Товарищ начальник, пришлите людей в Букну. Пьяный гражданин ворвался в контору, буянит.

Положил трубку, и наступила тишина. Глаза Сенавайтиса остекленели, он словно лишился дара речи.

— Не стоило… — с трудом выговорил Тракимас.

— Вы, товарищ председатель, оправдываете мелкое хулиганство?

— Человек поговорить пришел…

Приехали два милиционера и увезли Сенавайтиса. Тракимас обзвонил всех, кого только мог, — ничто не помогло. Его самого отчитали: вот какие у тебя кадры, оказывается, где же воспитательная работа?

Сенавайтис десять дней подметал улицы, убирал рынок, а домой вернулся уже не бригадиром. Когда услышал эту новость, замолчал, уставившись в пол, потом загляделся в окно на зазеленевшее озимое поле.

На партсобрании никто не стал оправдывать Сенавайтиса. Все говорили пространно, все пытались вникнуть… Стычка с гостем из центра, в сущности, пустяк; главное — почему человек споткнулся. А когда поставили на голосование исключение Сенавайтиса из партии, никто не поднял руки. Тракимас тоже не поднял: почувствовал, как все так и впились в него глазами. Присланный из района инструктор сказал новую пылкую обвинительную речь, но Тракимас отразил ее в двух словах: «Мы хорошо знаем Сенавайтиса, знаем, с кем он…» Конечно, Тракимаса не погладили за это по головке, на бюро пропесочили как следует. А через полгода Сенавайтис как-то признался ему:

— Знаешь, председатель, что тебе скажу: шел тогда на собрание с веревкой в кармане.

— Дурень! — вскричал Тракимас. — Последний ты дурень, Сенавайтис!

Ершист этот Сенавайтис. Вечно недоволен, обиженного корчит. Не раз уже Тракимас ему прямо в лицо говорил: «На себя хоть раз посмотри, Юргис. На себя! Увяз в тине, обомшел, плесенью порос… И потому с места не стронешься, что вечно желчью плюешься… Твои приятели, с которыми ты бандитов бил, сейчас и председателями колхозов стали, и на партийной работе… Почему ты на них не равняешься?» Выслушает Сенавайтис, мучительно насупит брови: «Ты не думай, что я такой… ни бе ни ме… Знаю, желали мне добра, протянули руку, а я, дурак, оттолкнул… Было дело, спорить не стану… Бывает, последними словами себя кляну, а потом опять… Мне только вкалывать, а не говорить…» Видно, и концы отдаст, не переставая бичевать тех, что «пробрались на теплые местечки», но пока хоть на рожон не лез. А вот сегодня заварил кашу — полный котел, всем хватит. Смалюконис не спустит, придется расхлебывать. Промолчал, правда, но в районе заговорит. И если еще тот инструктор скажет, что это, так сказать, старая отрыжка… Эх ты, Сенавайтис, Юргис Сенавайтис, дальше своего носа не видишь, а правду ищешь.

С ружьем на плече Тракимас зашел было к Сенавайтису, да передумал: не стоит, сгоряча шут знает что наговоришь. «Вооружился, председатель, как я когда-то, — захихикает тот, конечно. — Но не кабанов мы тогда у леса подстерегали!..»

У Сенавайтиса что ни слово, то «тогда», и не подумает он, что сейчас не послевоенные годы… и что сейчас, пожалуй, ничуть не легче, чем в то время, когда четко можно было различать цвета: тут черное, а тут белое; по врагу — огонь, и никаких разговоров. Другое сейчас время, безмолвные схватки — без выстрелов, без крови. Да и цвета — не два… А ты, Сенавайтис, все еще с этой старой меркой — черно-белое — ко всем приступаешь. Крепко ты постарел, дружище…

Дружище… Горько усмехается, невольно повторив присказку Смалюкониса, и потирает рукой глаза: семеро кабанов могли мимо пробежать, а он бы не заметил.

Вечерняя заря пригасла, посерела как-то. Небо низко, на нем мигают редкие звезды — края задернуты туманом, поднимающимся над лугами. Деревня выключила радиоприемники, телевизоры и заснула; только над озером отдыхающие еще поют о любви, о дальних странах и путешествиях. Укромный уголок каждое лето притягивает все больше народу. Красиво у нас, мало таких мест, Смалюконис знал, что выбирал…

Тракимас ерзает в развилине толстой ивы, устраивается удобнее, с двустволкой на коленях вглядывается в чащу. Неужели так ни один и не вылезет на мушку? Ячменное поле манит кабанов, ужас как испакостили кусок, что ближе к лесу. Другие охотники тоже расположились неподалеку, ждут. Часа два уже караулят, и ничего. А ведь, бывает, и… Тракимас вспоминает охотничьи истории, усмехается. Всякая небыль случается; расскажешь кому — не поверит. Рыбаки да охотники — известные вруны… Да вряд ли… Когда дома сидишь — скука, а дай только выйти в поле… У кого из мужчин теперь ружья нет?.. Рассказывают, Сенавайтис тоже как-то выбрался на охоту. Уговорили мужики — бывший народный защитник, покажи, как стреляешь. Пульнул в косулю, ранил. Та падает и встает, кровь струей хлещет на белый снег. «Добей!» — говорят Сенавайтису, а тот мнется, то поднимет ружье, то опустит. Глаза полны слез, как у ребенка. Добить косулю добил, а на охоту больше не пошел. Посмеялись мужики и оставили его в покое. Чудной человек, не поймешь его. И с чего это он сегодня распетушился? Смалюконис не забудет… Он ничего не забывает. Про баню когда еще говорил, вроде между прочим обмолвился, а ведь не забыл, все слово в слово сегодня повторил.

Нет, шиш вам будет баня! Тракимас стискивает в руках ружье. И тут же пальцы разжимаются, глаза закрываются сами. Скажет Смалюконис: «Давайте посмотрим, откуда, он взялся такой, что раньше поделывал?» Ну, пускай их смотрят, пускай копаются в моем прошлом сколько им угодно! Что они там найдут? Я могу спать спокойно… И все-таки… может, ты сам себя не знаешь, может, есть там такое, о чем тебе и не снилось все эти двадцать лет? Докопается, вызовет тебя и спросит: «Вот оно как, Тракимас, ты бандитским связным был?» Эка важность, что тебе тогда было пятнадцать и ты, ни о чем не догадываясь, чистосердечно помог Миндаугасу Крейвенасу, этому молодому лесничему. Ты ведь и сейчас не знаешь, в чем ему помог и кем он был на самом деле, но все равно могут тебе сказать: «Крейвенас был бандитом, а ты — его связным…»

И лезет же в голову всякая чушь… Никогда со мной такого не бывало Я ведь все напрочь забыл. С шестнадцати лет в комсомоле… Что ж, ты уже тогда обманул товарищей, скрыв от них свои связи… А что я мог им сказать? Никто ничего не знал тогда о Миндаугасе Крейвенасе… А может, ты боялся рот раскрыть, хотел побыстрее это свое пятно — если это пятно, конечно, — замалевать. А потом постарался все забыть и забыл. А в колхозе фамилия старика Крейвенаса тебе часто напоминала об э т о м, но ты отгонял неугодные мысли и не щадил хутор у озера. А может, была причина для гнева? Не осуждай себя напрасно, Тракимас, Крейвенас сам был виноват, он ведь часто дразнил тебя. Помнишь, как ты в первый же год заглянул на хутор Крейвенасов? Ты уже знал кое-что о его обитателях, у бригадира выспросил.

— Как поживаешь, хозяин? — бодро спросил ты, пожимая тугую, словно древесная губка, ладонь Крейвенаса.

— Бьюсь как рыба об лед. — Глаза Крейвенаса неприязненно смотрели на тебя.

— Отделился ты от всех, Крейвенас, отгородился…

— Если хочешь о колхозе потолковать, председатель, то вот жена — колхозница. А я — свободен! — Марчюс гордо произнес это «свободен», даже голову вскинул и руками развел.

— Ну просто орел из тебя, Крейвенас, — посмеялся ты. — Хлоп, хлоп, и полетел. Только ногами в землю врос.