Чтение онлайн

Дошли до постройки в конце дороги. Одноэтажный фасад с витриной, вывеска, на которой написано: «Универсальный магазин и заправка» — устаревшим шрифтом, а пониже перечень товаров: «Наживка… лед… сэндвичи… холодные напитки…»

Похоже, магазин закрыт со времен конных дилижансов. Возле таких заведений останавливаются путники в старых вестернах.

Хотя здесь все так, осознала она. Сухой ветер, суровый климат, пыль. Все превращается в древность.

Джордж Орсон стоял, склонив набок голову, прислушиваясь к слабому скрипу петель, на которых висит старая доска с рекламой сигарет. Его лицо ничего не выражает, как фасад магазина. Окна разбиты, забиты кусками фанеры, кругом мусор — вылинявшая обертка от конфеты, пластиковый стаканчик, листья и прочее кружатся в хороводе на заляпанном машинным маслом асфальте. Бензоколонки еще стоят, молчат.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Джордж Орсон.

Он ждал почти с надеждой, будто кто-нибудь в самом деле ответит, скажем, чей-нибудь призрачный голос.

— Здравствуйте! — крикнул он по-русски. Старая шутка. — Конисива!

Вытащил шланг из крепления на боку колонки, нажал для пробы на ручку подачи бензина, но, конечно, ничего не добился.

— Вот таким будет конец цивилизации, — сказал Джордж Орсон. — Как думаешь?

Когда Джордж Орсон был ребенком, озеро — водохранилище — было самым крупным в районе. Двадцать миль в длину, четыре в ширину, глубина у плотины сто сорок два фута.

— Пойми, — сказал Джордж Орсон. — Люди ехали отовсюду, из Омахи, из Денвера, за сотни миль. Во времена моего детства это было что-то потрясающее. Сейчас трудно представить, что здесь кипела жизнь. Помню — смотришь с дамбы, даже конца не видишь. Колоссальное озеро, особенно для бедного мальчишки из Небраски, который никогда океана не видел. А теперь похоже на кадры, снятые в Ираке. Один мой приятель-геолог рассказывал, как пересыхает Евфрат, показывал снимки — точь-в-точь похоже.

— М-м-м, — проворчала она.

Он любит вставлять такие подробности. Приятель-геолог — какой-нибудь одноклассник, с которым он бегал в школу в незапамятные времена. Знает самых разных людей, истории, мелочи, которыми время от времени старается произвести на нее впечатление и которые — да — она признает занимательными. Самой очень хотелось бы знать людей, из которых выросли геологи, известные писатели и политики, как из однокашников Джорджа Орсона.

Люси подала заявления в три университета: Гарвардский, Принстонский, Йельский.

Только они ее привлекали — самые знаменитые, самые крупные…

Воображала себя в кампусах — стоит под статуей Джона Гарварда перед Юниверсити-Холлом, бежит через двор Маккоша в Принстоне с книжками под мышкой, идет по Хиллхаус — авеню в Нью-Хейвене, «красивейшей улице в Америке», согласно буклетам, по пути на прием в президентском доме…

Впервые появляется робко — у нее нет красивых нарядов, но это абсолютно не важно. Одежда простая, темная, скромная, можно даже сказать, загадочная. В любом случае вскоре все, подобно Джорджу Орсону, оценят ее тонкое остроумие, острую чуткость к абсурду, колкие комментарии в аудитории. Вместе с ней в комнате общежития будет жить какая-нибудь наследница, и, когда Люси, наконец, стыдливо признается, что она сирота, ее, может быть, пригласят на каникулах в Хэмптоны, [23] на мыс Код, куда-нибудь вроде того…

О таких фантазиях Джорджу Орсону не расскажешь. Он весьма критично относится к своему обучению в Лиге плюща, [24] хоть часто упоминает об этом. Придерживается не слишком высокого мнения о тех, с кем пришлось там общаться. «Смехотворная демонстрация привилегий, — говорит он. — Сплошь принцы и принцессы, наряжаются и жеманничают в ожидании, когда займут предназначенное им по праву место в первом ряду. Боже, как я их ненавижу!»

Он говорил ей это вскоре после того, как они вступили в интимную связь во время весеннего семестра в выпускном классе, когда она лежала в его постели, отвернув лицо, думая, что ей, должно быть, придется порвать с ним, уехав в Массачусетс, Коннектикут или Нью-Джерси. Объявить об этом, когда придут, наконец, сообщения о принятии, — будет больно, но в конечном счете, вероятно, к лучшему.

Через несколько дней по почте пришел первый отказ. Она обнаружила письмо, вернувшись из школы — Патрисия была на работе, — и села за кухонный стол, чувствуя на себе взгляд свысока материнской коллекции фарфоровых статуэток «Счастливые моменты». Круглоголовые детишки с огромными глазами, почти без рта и носа, читают вместе книжку, сидят на гигантском кексе, обнимают щенка, расставленные в пластиковом шкафчике с полками, который мать купила в аптеке. Люси развернула листок, разложила перед собой и разгладила. Хотелось бы сообщить иное решение, было сказано там. Хотелось бы ее принять. Примите наши наилучшие пожелания.

Оглядываясь назад, она не понимает, почему была так уверена. Правда, почти в каждом классе получала высшие оценки — средний выпускной балл подпортила всего пара В+ по французскому у любезной, но непрощающей мадам Фурнье, которая никогда не одобряла ее произношение и артикуляцию. Она покорно вступала в разнообразные клубы: Национальное общество почета, «Будущие бизнес — лидеры Америки», «Модель Объединенных наций» и так далее. Попала в 94-й процентиль на отборочном тесте.

Теперь оказалось, что этого недостаточно. Джордж Орсон прав: надо раньше рассчитывать, со средних классов школы, даже с начальных; пожалуй, еще раньше. К тому времени, когда достигнешь возраста Люси…

Другие два письма с отказом были получены на следующей неделе.

Она знала, еще не вскрывая. Слыша с улицы глухой сердитый лай соседской собаки, наконец, одно распечатала и догадалась о содержании с первого слова.

«После…»

Накрыла лист ладонью, зажмурилась.

Так старалась. Несмотря на гибель родителей, несмотря на кошмарную ситуацию дома — пустой холодильник, счета, которые они с Патрисией еле-еле оплачивали на скудные деньги, заработанные сестрой в супермаркете, и остатки родительской страховки, пока обе питались готовыми замороженными блюдами, супами в банках, омерзительными хот-догами и начо [25] из супермаркета, которые приносила с работы Патрисия; не говоря уже о том, что у нее нет ни сотового телефона, ни плеера, даже компьютера, как почти у любого нормального ровесника…

Несмотря ни на что, она шла вперед — можно даже сказать, с определенным достоинством и изяществом; можно даже назвать ее героиней, — ежедневно шла в школу, по вечерам выполняла домашние задания, писала работы, поднимала руку в классе, ни разу не заплакала, ни разу не пожаловалась на то, что с ней происходит. Разве это не считается?

Видимо, нет. Ладонь по-прежнему закрывала текст, Люси смотрела на руку, как на выброшенную в сугроб перчатку.

Она ошибалась. Начинала понимать. Жизнь, к которой она продвигалась, в которой себя представляла, мысли и ожидания, которые всего пару недель назад были столь ощутимыми и весомыми, — все зачеркнуто и уничтожено. Онемение распространяется от ладони к предплечью, к плечу; лай по соседству как бы материализуется и застывает в воздухе.

Будущее — большой город, где она никогда не бывала. Город на другом конце страны, к которому она ехала на заднем сиденье машины со всем своим имуществом, следуя четко отмеченным на карте маршрутом, потом остановилась в зоне отдыха и увидела, что его больше здесь уже нет. Город, куда она направлялась, исчез — может, его тут и не было: если остановиться и спросить дорогу, служитель на заправке тупо на нее посмотрит. Даже не поймет, о чем идет речь.

«Прошу прощения, мисс, — вежливо скажет он, — по-моему, вы ошибаетесь. Никогда о таком месте не слышал».