Чтение онлайн

Охранник орал: «Насильник!». Арестованный действительно производил впечатление патологического насильника. И вдруг я вспомнил: его показывали по телевизору пару дней назад. Ужас! Он изнасиловал пятилетнего мальчика, а потом засунул ему в задний проход черенок швабры, и мальчик умер. Дрожь пробрала меня всего, когда я об этом услышал. Это же чудовищно!

«А если бы это был мой сын», – подумал я… Но это было не так, а я, в конце концов, не палач.

Парня посадили в клетку. Со мной сидел еще один ожидавший своей участи. Его должны были препроводить во второй корпус, где ему предстоял разговор с судьей. Он был молод, сильно нервничал и проявлял нетерпение.

Насильник рухнул на пол. Он тоже был молод. Его сильно избили, и он испуганно глядел на нас, ожидая, что мы ему тоже добавим. Я, разумеется, не мог и не стал бить лежачего. Тот, кто сидел вместе со мной – тоже: ему нужно было сосредоточиться перед беседой с «черной мантией».

За начильником пришли охранники и несколько заключенных. Подозвали его к двери. Не успел он выйти, как его снова начали избивать. С окровавленным лицом он забился в угол клетки. Все пришедшие принялись осыпать его бранью, выказывая глубочайшее отвращение. Даже те, которые сами отбывали срок за изнасилование, лопались от ярости.

Я не раз видел в полицейских участках, как издеваются над насильниками. Их избивали, как бешеных собак, и скоблили старыми бритвами. Заставляли натягивать женские трусы и щеголять в таком виде при всех. Как только они прибывали в тюрьму, их самих насиловали, да так, что они оставались чуть живыми. Во время следствия их пытали – били о стену, избивали дубинками, загоняли палку от швабры в задний проход. Им все время давали наряды – стирать белье. Многие превращались из активных в пассивных гомосексуалистов. Некоторые не выдерживали, и от страха, что их прикончат, сходили с ума или заболевали медвежьей болезнью. И действительно, кое-кого варварски убивали. Другие умирали, не выдержав пыток.

Никогда не доводилось мне видеть ни одного осужденного по статьям 213-я или 214-я Уголовного кодекса – изнасилование (по отношению к женщине) и изнасилование в извращенной форме, – который не вынес бы нестерпимых мучений в тюрьме. Некоторые ударились в пламенную религиозность. Ясно, в каком аду пребывали они еще до вынесения приговора! Ныне гуманности больше. Власти предписывают строить отдельные тюрьмы специально для осужденных по этим статьям.

Так вот, этот несчастный отправился прямо в пятый корпус – единственный, который мог бы принять его. Хотя начальство наверняка знало, какому риску он подвергается. Насильнику грозили ножами. Позвали нас. Хотели дать оружие, чтобы мы пустили кровь этому субъекту. Нет. Никогда ни на кого я не нападу, тем более на незнакомого человека, который лично мне не причинил зла. От тех, кто наделил меня этим правом, я и сам немало пострадал. Чтобы защитить кого бы то ни было, я тоже ножа в руки не возьму. Пусть они сами за себя постоят – вмешиваться не стану.

Число заключенных возросло, и разговоры превратились в крики, гам и угрозы. Охрана перепугалась. Я смотрел на всё это, не зная, чем это кончится. Зачем этот парень, изнасиловав мальчика, посадил его, можно сказать, на кол и замучил до смерти? Что заставило его пойти на такое?

Я подозвал его. Тот подошел, трясясь от страха. Но никакой угрозы от меня не исходило. На мой вопрос он пробормотал, что сам не знает, как это получилось, что он тогда был сам не свой. Когда он убедился, что мальчик мертв, ему оставалось только скрыться.

Когда я его выслушал, душа моя наполнилась состраданием. Мне стало невыразимо жалко и ребенка, и его родителей, и парня, виновного в его гибели. Да, и его тоже. Как он несчастен! Что его ждет в будущем? Что пришлось ему вытерпеть за эти два дня? А как, наверное, мучился ребенок перед смертью! А каково было его родителям узнать, что их сын умер такой жуткой смертью! Как это все ужасно!

Собиралась толпа. Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Убоявшись такого скопления народа, охрана ретировалась. Звучали угрозы. Заключенные теснились возле клетки. Нам, сидящим в ней, тоже становилось не по себе. Прутья решетки звенели от ударов ножей и палок.

Вдруг с двери в клетку сбили замок, дверь распахнулась, и толпа взломщиков ринулась вовнутрь, набросилась на насильника с самодельными ножами. Он завизжал, точно недорезанная свинья. Его стали колотить палками. Брызнула кровь, перепачкав даже нас, сидевших в другом конце клетки. Разъяренная толпа напоминала варварскую орду. Трус на трусе сидит и трусом погоняет! Убивают беззащитного человека!

Насытив свою ярость, они пошли прочь. Вошли другие, чтобы излить свою жестокость и удовлетворить садистские наклонности, измываясь над простертым на полу телом. Увидев глубокую рану, я понял, что парню пришел конец.

Нет, это не было душевной травмой для меня. Я еще не такого насмотрелся, когда вел уроки в разных корпусах. Но грустно было осознавать, что и я – частица этого мира, которому неведомо прощение, да и любовь, пожалуй, тоже. Я больше так не мог. Не мой это путь. Единственная альтернатива для меня – давать уроки.

Когда вернулась охрана, я вышел из пятого корпуса. Охранник не обратил на меня ни малейшего внимания.

Я стал вроде как директор школы при тюрьме города Сан-Паулу. Для меня, заключенного, это было большой честью и солидным повышением. До меня никто из заключенных такого не удостаивался.

Выдвинули меня представители Фонда поддержки трудящихся заключенных, которые несколько лет подряд готовили нас к преподавательской деятельности. Звали их Апаресиду и Зе Антониу. Один окончил факультет психологии, другой – философский факультет. Хорошие были люди. Они прошли по конкурсу на должность наблюдателей за учебным процессом и уже собирались уезжать. Поскольку на смену им никого не присылали, они решили, что более подходящей кандидатуры на их прежнюю должность, чем я, не найти. За три года я многому у них научился. Пришла пора применить полученные знания на практике.

Вначале было непросто, потому что я еще вел уроки истории для начинающих. Мне и в голову не приходило, как, оказывается, трудно координировать работу людей. Времени не хватало, опыта тоже. Зато было интересно. Положение у меня было завидным. Я ощущал себя почти свободным.

У меня нашелся помощник, учивший заключенных грамоте. Звали его Алеш'aндри. У него был пятилетний педагогический стаж. Единственной проблемой оказалась статья, по которой он был осужден – 213-я, изнасилование. Но он завоевал наше расположение своею мягкостью, многознанием и трудолюбием. Я координировал работу педагогов и руководил всей школой. Финансовая сторона меня не касалась.

Учителей было девятнадцать. Очень разные и довольно сложные люди. Я хорошо узнал своих коллег, с некоторыми даже подружился. Они всячески поддерживали меня в стремлении создать образцовую школу. Наблюдательница по имени Арл'eте ежедневно приходила побеседовать с нами. Обязанности ее были многообразны – она координировала еще девять школ при других тюрьмах. Говорила, что питает к нам особую нежность. В других школах учителя были свободными, и только у нас – заключенными.

У нас был координатор от Фонда – он же один из руководителей профсоюза учителей. Он давал уроки в разных школах штата Сан-Паулу. На нас у него не хватало времени. Приходил он от раза к разу. Главной его обязанностью было обсуждение школьных проблем с заведующим воспитательным отделом и его помощниками. Поскольку он практически не занимался текущими делами, этим приходилось заниматься мне. Но, будучи заключенным, я не имел права оспаривать решения начальства. Это было против правил. Заключенный должен слушать и молчать. А порою нужно было спорить, защищать школу, дидактические методы и учителей.