Чтение онлайн

– Посмотри! – говорит Торри, дергая его за руку и указывая куда-то в сторону.

Джейсон медленно поворачивает голову. Все, как во сне. Они медленно поднимаются по железным лестницам. Вверх. Выше. Еще выше.

– Интересно, правда? – спрашивает Торри.

Джейсон кивает. Не понимает, о чем она, не видит, но кивает.

Камера смертников выглядит грубой и монолитной. Железная дверь скрывает детали. Экскурсовод открывает задвижку, заглядывает в камеру, предлагает другим последовать его примеру. Джейсон не двигается. «Должно быть, в такой же камере сидел перед смертью отец», – думает он. Впервые в жизни ему начинает казаться, что он помнит этого человека. Помнит так же хорошо, как если бы он ушел не в шесть лет, а только вчера. Помнит его лицо, его голос, его запах…

– Если есть желание, то можете войти и провести в камере пару минут, – предлагает экскурсовод.

Все молчат. Все делают шаг назад. Все кроме Джейсона.

Дверь закрывается. Он один. Закрыта даже задвижка. Вокруг лишь стены, да нацарапанные на стенах надписи, оставленные приговоренными к смерти. Их последние мысли, желания, страхи, фантазии. Джейсон ищет среди неровных букв инициалы отца. Знает, что отец сидел в другой тюрьме, но все равно ищет, словно камера смертников едина для всех, одна на всех. Надписей так много, что голова начинает идти кругом. Послания семье, миру, охранникам, проститутке… Никто не выбирает слов, никто не думает, что писать. Хуже ведь уже не будет. Все закончится здесь и сейчас. Это последний раз, когда можно почувствовать себя живым, оставить что-то после себя. Пусть даже это будет извращенная фантазия – неважно. Джейсон читает сотни строк. В нос вгрызается запах побелки. Кажется, что пальцы чувствуют осколок стекла, которым смертник пишет на стене свое послание, свой крик. Его темная половина сильна, как никогда. Ничто не сдерживает ее. Она ничего уже не боится. Общество признало свой крах и теперь собирается поставить последнюю подпись под приговором, зафиксировав смерть. Все. Дальше ничего не будет. Все здесь и сейчас.

Джейсон зажмуривается, но это не помогает – надписи отпечатались на глазах, как солнечный ожог. Мысли, желания, чувства… «Интересно, о чем писал мой отец?» – думает Джейсон, пытаясь вернуться в реальность. «Интересно, сколько я уже нахожусь здесь?» Он хочет постучать в дверь, чтобы его выпустили, но не помнит, где она находится, а открыть глаза слишком страшно. Ему кажется, что он стал частью этой камеры. Стал либо одной из стен, на которой кто-то пишет свое предсмертное послание, либо тем, кто пишет это послание.

«Но, что же мне написать?» – думает Джейсон. В голове вертятся тысячи слов, но все это не то, не настоящее, не его. Суть где-то глубоко, на дне, под тяжестью нравов и законов. Суть дремлет. Его темная половина дремлет. Но где-то там уже готовят смертельную инъекцию. Скоро игла найдет вену, яд заструится по трубкам… Джейсон чувствует, как вспотело тело. Крупные капли пота катятся по лбу. Рубашка прилипла к спине. В камере прохладно, но от этого пота еще больше. Холод – это плохо. Холод – это смерть. И страх уже сдавливает горло.

– Выпустите меня! – кричит Джейсон.

Свобода. Дверь открыта, но от простора голова начинает идти кругом. Джейсон пытается отыскать взглядом Торри, чувствует, как сжимается желудок, отворачивается. Где-то далеко смеется экскурсовод.

– Это скоро пройдет, – говорит он, встревоженной Торри. – Близость смерти всегда пугает.

– Закройте эту чертову дверь! – кричит на него Джейсон, чувствуя, как камера начинает снова затягивать его внутрь.

И в какой-то момент ему кажется, что во всех тех безумных надписях есть смысл. Ему даже кажется, что он понимает все эти фантазии, проклятия, крики. Подсознательно понимает. Но если пробыть в этой комнате чуть дольше, среди всех этих фраз, то… Джейсон трясет головой, прогоняя странные мысли.

– Это все из-за твоего отца, – говорит вечером Торри.

Они ложатся в кровать. Джейсон долго не может заснуть, затем видит странные, разрозненные сны. Сны из камеры смертников. Сны темной половины. Они тянутся к сознанию, словно желают сломать его, подчинить, надсмеяться над ним…

– Никогда больше не пойду туда, – сказал утром Джейсон.

– Никто не заставлял тебя заходить в ту камеру, – сказала Торри и, встретившись с ним взглядом, примирительно улыбнулась.

Шел февраль 1946 года. Возвращение домой затягивалось, и Гарри Вейман ловил себя на мысли, что совершенно не спешит с этим. Сначала он не хотел уезжать, теперь не хотел возвращаться. Особенно после того, как появилась высокая чешка по имени Власта. Иногда обретенные на фронте друзья подшучивали над Гарри из-за чешки, но он старался не обращать на это внимания, по крайней мере, не обижаться и не чинить расправу, как делал это в годы сухого закона. Тогда он был еще совсем молод, и совершенно не задумывался, настанет для него завтра или нет. Пули свистели где-то рядом, а он смеялся и говорил, что живет одним днем. Возможно, именно поэтому он и выжил в те годы. Как и выжил после, в Европе при освобождении Парижа, Марселя, у линии Зигфрида, при форсировании Рейна. И все это время рядом были Скот Хэлворсон и Кевин МакЛин. Первый все время собирал жуков и редкие травы, мечтая по возвращении защитить докторскую по биологии, второй скромно надеялся, устроиться пианистом в какой-нибудь небольшой бар. Был у них и еще один, общий друг – старая, добрая винтовка М-1, хотя ботаник Хэлворсон иногда изменял ей со снайперским Спрингфилдом. Не то что бы этот очкарик был хорошим стрелком, но иногда ему удавалась пара, другая хороших выстрелов. Иногда Вейман спрашивал себя, какого черта он связался с этими двумя неудачниками, но ответа никогда не было. Они познакомились в дни операции Оверлорд. Люди вокруг гибли сотнями, тысячами, и никто (ни МакЛин, ни Хэлворсон, ни Вейман) не надеялся, что удастся выжить. Пули пролетали так близко, что к их свисту можно было привыкнуть. Запах крови и разорванных внутренностей стал чем-то естественным. Живые и мертвые жили бок о бок, умирали бок о бок. В те моменты никто не думал о будущем, не думал о прошлом. Было лишь настоящее. И в настоящем началась их дружба. После это, наверно, было уже главным, всегда отметая на второй план то, кем они были прежде и кем станут по возвращении. У Хэлворсона на среднем западе осталась собака, девушка, которая обещала ждать и брат, который к его возвращению должен уже был стать совершенно взрослым. У МакЛина в Калифорнии остались лишь надежды, да мутные воспоминания о богатых женщинах, которые довольно часто брали молодого пианиста под свое крыло. У Веймана в Иллинойсе осталась жена по имени Ханна и сын четырех трех лет – Алекс. Но все это было там, по ту сторону океана. В самой Европе не было ничего, кроме дружбы и воспоминаний.

Что касается Власты, то все случилось как-то внезапно. Вейман даже сам не особенно понимал, как такое произошло. Вчера девушка просто шла рядом, а сегодня, они уже проснулись в одной кровати. Дом, в котором они остановились, был старым, и Власта, сидя на кровати, рассказывала на ломаном английском, как оказалась в Париже.

– Какого черта?! – сказал тогда своим друзьям Вейман. – Мы все равно все здесь рано или поздно умрем.

Но никто из них не умер. Больше – Власта дождалась его, а он… Он не сомневался, что она будет ждать. Ему было почти сорок. Ей – почти двадцать. Стройная, пышная, цветущая. Единственной проблемой их отношений был плохой английский Власты и отсутствие чешского у Веймана. Хотя говорили они мало. По крайней мере, мало понимали друг друга. Вначале, потом же лежали иногда часами рядом друг с другом и рассказывали о чем-то на родных языках. Рассказывали так много и так долго, что когда настало время уезжать, Вейман понял, что не оставит чешку на этом чужом материке. Друзья промолчали. Хэлворсон был почти в два раза младше Веймана, поэтому считал, что тот лучше знает, что делает, а пианисту было плевать. Ему в последние дни перед отбытием вообще было на все плевать. Он словно не хотел уезжать, словно все время жил мечтами, а теперь испугался, что все планы, которые он строил, придется воплощать в жизнь.

Город, в котором они остановились, был грязным и каким-то по-европейски съёженным, спрессованным. Пенсильвания встретила героев без оркестра и бросавшихся на шею девушек. Не было ничего подобного и в Нью-Йорке. Вся слава досталась тем, кто демобилизовался первыми, а на последних никто не обращал внимания, словно у людей уже не хватало запала на радость.

– Свон-сити, – сказал Хэлворсон, направляясь в свой номер, чтобы переодеться.

– Что? – растерялся МакЛин.

– Название этого города.

– Ах, да… – пианист нахмурился, закурил.

– Переживаешь, что ехать дальше всех? – спросил его Хэлворсон.

– Дальше всех? – МакЛин вздрогнул.

– Ну, да, – улыбаясь, пожал плечами Хэлворсон. – Сегодня Вейман встретится со своей семьей. Завтра я доберусь до своего дома…

– Вейман, хочет остаться с чешкой. – МакЛин не без надежды покосился на бывшего гангстера, и снова повернулся к Хэлворсону. – К тому же, кто знает, может быть, мне удастся уговорить их поехать со мной в Калифорнию.

– В Калифорнию? – оживилась чешка, услышав знакомые слова.

– Ты хочешь поехать в Калифорнию? – просиял пианист.

– В Калифорнии тепло! – сказала Власта, и МакЛин так и не смог понять, поняла она, что он зовет их с собой или нет.

– Да! В Калифорнии тепло, – протянул задумчиво Вейман.

– А в Иллинойсе холодно, – осторожно напомнил ему МакЛин.

– Иногда очень даже холодно. – Вейман обнял Власту за плечи и потянул в сторону крайнего номера.

Девушка что-то сказала ему на Чешском. Вейман кивнул, хотя не понял ни одного слова. Фотография жены и сына, которую он все еще хранил в кармане, была старой, и на ней было уже почти ничего не разобрать. Сейчас Вейман пытался вспомнить, как выглядит Ханна. Вспомнить лицо сына он даже не пытался. «Алекс все равно вырос и изменился, – говорил он себе. – Вот только…»