Чтение онлайн

— Ладно, молчи!

Старик стоял, чуть-чуть подавшись вперед, вдруг весь подобравшись, и в его глазах, на булавочных их остриях, уловил Русаныч неистовую злобу. И опять почуял он в Гаврилове свое, родное, надежное.

— Вы уж сдержитесь, Андрей Семеныч… — сказал он, сжимая жесткую, как наждак, руку машиниста.

Тот отстранил его.

— Закрывай поддувало!

На паровоз, держа в руках браунинги, взбирались двое.

— С Медовой? — крикнул первый, в заломленной к затылку фуражке с красным околышем.

— С Медовой! — отвечал Гаврилов, и помощник уловил в его голосе никогда ранее не слышанные нотки: что-то насмешливо-задорное, как у забияки-подростка, еще не знающего, что ему выкинуть. — С Медовой, только… без меда!

Тому, кто следовал за казаком, не понравился, видимо, бойкий ответ машиниста.

— Хальт! — скомандовал он и повернул браунинг рукояткой к старику. — Молчал… свиня!

Машинист кинул Русанычу:

— Слышишь? Туши!..

Тот потянулся дрожащей рукой к поддувалу, но вслед, что-то мгновенно решив про себя, торопливо отпустил тормоз тендера и слегка толкнул регулятор.

— Готово!

Гаврилов перехватил движение его руки, досадливо буркнул себе под нос и, плотно закрыв регулятор, поставил рычаг на место.

— Теперь не уйдет! — с прежней, едва уловимой усмешкой произнес он, ни к кому не обращаясь. — Без разума затея…

— Ну, ну, шевелись!.. — скомандовал человек, по виду казак, и, подозрительно оглядев площадку, полез наружу.

Отойдя от паровоза, Гаврилов порывисто оглянулся (Эх, сколько лет ездил на этом вот скакуне), что-то хотел сказать Русанычу, но махнул рукой и пошел дальше, чуть-чуть сутулый, с откинутой к затылку фуражкой в потемневших серебряных оторочках.

Шли они — машинист и помощник — косолапо, покачиваясь, как ходят после долгого пути матросы.

— Да вы кто такие? — спросил Русаныч казака, приостанавливаясь у подъема на платформу.

Казак фыркнул в усы, толкнул Русаныча, сказал:

— Не видишь?

— Нет!

— Ну, так увидишь!

Потом, уже на платформе, казак поймал среди толкавшихся здесь людей юркого, прихрамывающего на одну ногу человека.

— Ну що, Валяна, сробил?..

— Есть! — отвечал хромой и шлепнул рукой по карману.

— А с закуской изобрел?..

— Мабуть, краше не сгадать!

— Молодец!

— Рад стараться!..

От людей пахло конским потом и пылью, их шашки гремели, на ногах звякали шпоры, короткие винтовки за плечами, сталкиваясь, издавали легкий скрежет, и в дымчатом калильном освещении фонарей ярко проступали лампасы, кровяные околыши.

Окно в телеграфную было открыто. Мельком заглянув в него, Русаныч ахнул и невольно остановился.

— Ну, ну, пошел! — зыкнул казак.

Русаныч двинулся дальше, но все озирался к окну в тоскливой тревоге.

Там, в аппаратной, у поваленного стула, лежал на полу, стриженым затылком вверх, телеграфист, и ничто не обнаруживало жизни в распластанном теле его.

Русаныч тронул старика за руку, рука Гаврилова была тверда и холодна, как остывшая сталь.

— Куда? — замедля шаг, спросил с нескрываемой неприязнью старик.

— Идем, идем! — шипел провожатый и, так как у дверей дежурной толкалось много людей, закричал: — Дорогу, хлопцы!

Проходя тут, Русаныч уловил сладкий горючий дымок махорки, смешанной с донником. Его неудержимо потянуло закурить, он пролез в дверь и, задержав шаг, запустил руку в карман.

— Но?! — схватил его за локоть казак.

— Дай ему закурить! — огрызнулся Гаврилов.

Человек в каске выругался и рукояткой нагана ударил старика в спину. Тот охнул. Русаныч, стиснув зубы, взбросил руку как для удара, но старик перехватил это движение.

— Стоп! — проворчал он и двинулся дальше.

У большого круглого стола, склонившись под ярким светом к карте, сидели и полулежали люди. Они о чем-то спорили, одни — барабаня по карте пальцами, другие — прожевывая сыр с хлебом, третьи — дымя сигарами.

Русаныч разглядел поблескивающие плеши, мясистые складки, выпиравшие сдобным тестом над воротом мундиров, и эти размеренно жующие рты.

— Немедленно… фланг… штаб… Роговая… Семь гаубиц… — успел уловить Гаврилов. Сердце старика прыгнуло. «Роговая, штаб бригады, правый фланг нашей армии!»

Машинист Гаврилов недаром много лет мыкался в здешних местах на своем паровозе. Перед глазами его вспыхнул черный кружок — Роговая — и черная извилистая за ним линия: один прогон, только один прогон до фронта!

Он взглянул на помощника. Глаза их встретились: старые, сузившись и вспыхивая, казалось, говорили: «Ничего, ничего, поглядим, что будет». Молодые… В молодых глазах ничего, кроме тоски, не было.

— Не нюнь! — тихо кинул Гаврилов товарищу.

Подняв седую, стриженную ежом голову, на машиниста смотрел человек с тускло мерцающими на плечах погонами. Человек был стар, бритые его щеки отвисли, как у мопса, на темной стариковской шее выступал желобок, усталые глаза его под бледными зонтиками явственно говорили: «Все под луною минется, отойдет, и мне нет ни до чего дела…»

Короткое время он всматривался в машиниста, потом окинул тусклым взором Русаныча и, очевидно не найдя в них обоих ничего интересного, слабым, рассыпающимся, как зола, голосом произнес:

— Поздновато…

Провожатый, подобравшись и звякнув шпорами, отвечал:

— Только что прибыли, ваше превосходительство… Машинист та що кочегар…

Еще двое, отрываясь от карты, рассеянно, кисельным взглядом окинули пленных.

— Паровоз… сильный? — спросил старик в погонах и сунул на острый желтый зуб такой же желтый, из янтаря, мундштук.

Провожатый не знал, какой паровоз, и потому обернулся к машинисту, пожирая его требовательными глазками.

— Паровоз на ять, — отвечал Гаврилов. — Не уступит американскому…

— Аа-а…

Старик в погонах склонил голову к соседу — молодому и розовому, в рыжем пушку на щеках, офицеру — и что-то сказал.

— Слушаю-с!

Офицер встал у стола, потягиваясь, выпячивая поочередно то грудь, то широкобедрый зад свой.

— Ну-ка! — кивнул он машинисту, ленивым жестом руки указывая на дверь.