Чтение онлайн

— Кто такой Цырендоржи?

— Он помешал бы нам в игре. Я убрал его.

Бахыт забарабанил пальцами по столу. Он не отрывал глаз от обрюзгшего лица Зубрика. Зубрик, друган, компаньон, подельник. Зубрик, с которым он, Бахыт, вот уже сколько лет идет в одной связке. До чего Зубрик надоел ему. С каким бы удовольствием он бы убрал Зубрика. Так же, как Цырендоржи. Так же, как…

— Чаю? Позвать горничную?.. Кира, Кира! — Банкир щелкнул пальцами, даже присвистнул, как свистят собаке. — Притащи нам, Кирочка, чаю… и графинчик коньячку!.. и лимончик нарежь, и чего-нибудь сообрази сама… икорки, буженинки…

— Не ешь много, Гриша, растолстеешь, — Худайбердыев поджал губы под тонкими кошачьими усами. — Давай лучше обсудим ход действий.

— Наших действий, — подчеркнул Зубрик. — Действия этой женщины мы не можем знать.

— Мы можем их угадать.

— Мы же не боги!.. Спасибо, Кира. Поди приберись в спальне. Сегодня у меня будут девочки из варьете. Мы не боги, Бахыт, как мы с тобой можем угадать, что эта девица отмочит в следующий момент?

— Ты был дурак, что дал ей уйти в тот раз с Тюльпаном. В этот раз она пришла без него. А угадать, что она будет делать, очень просто. А’хип’осто, Наденька, как говорил наш любимый вождь. Ты думаешь, она прямо так и даст нам Тюльпан в руки, тепленький?.. Так и поставит свои подписи под твоей липовой сделкой, под твоим договором о купле-продаже?.. О, ошибаешься, друг. Эта бестия не лыком шита. Она тебе его не продаст и за миллион, и за миллиард. Она тянет какую-то нить. Какую?.. До сих пор не пойму. Но тянет. И до понедельника она постарается что-то важное предпринять. Например… — Бахыт взял в руки фарфоровую китайскую чашечку и шумно отхлебнул горячего чаю, почти кипятка. — Например, свалить с Тюльпаном куда подальше. Перепрятать его. Сделать так, что у нее его украдут.

— Так давай это сделаем мы! — Зубрик радостно осклабился. Положил на ломоть хлеба толстый ломоть буженины, удовлетворенно, как зверь, заурчал. — Почему бы это сделать не нам! Зачем ты придумал всю эту игру с продажей! Вошкаемся только зря… Все можно сделать проще. Киллер… похищение… заклеить ротик скотчем… глазки завязать… пулю в лоб — или куда хочешь…

Бахыт тихо поставил расписную китайскую чашку на перламутровое блюдце.

— Она с кем-то связалась. Она тянет, тянет нить. И мы должны перехватить эту нить, — тяжело сказал он. — Если мы с тобой ее убьем, Зубрик, мы никогда не схватим эту нить. Мы ее тогда перережем. А если мы ухватим ее конец, мы можем выйти и на начало. Ты понял, что она сболтнула в тот раз? Ахметов в Москве. А я-то думал, он где-нибудь окочурился под забором. Ахметов в Москве. Он жив. Это меняет дело.

— Тебе кажется, Ахметов может быть связан с алмазными делами Лисовского?.. Художник, весь погруженный в свои картины… дурак во всем, что касается большого бизнеса… теневых сфер… Он может только изображать царство теней на своих гениальных полотнах… Да нет, слушай, не придумывай. Ахметов — и Лисовский… при чем тут Ахметов?.. Он всегда жил свой жизнью…

— Да, жил. — Бахыт посмотрел в окно, на серебряные тяжелые капли, вызванивавшие по карнизу музыку весны. — Не совсем своей, Гриша. Моя жена, Рита Рейн…

— Твоя жена — прелесть! — Зубрик поцеловал себе кончики выпачканных жиром буженины пальцев. — Огонь, испанка!.. фламенко, бьютифул…

— Моя жена, Рита Рейн, была женой Каната Ахметова. А после — любовницей Жени Лисовского. А потом… — Бахыт намазал маслом и икрой ломоть, отправил в рот. — Ты сам прекрасно знаешь, что было потом. Потом было наше дохлое дело, Гриша. И если бы не Рита, я бы запорол его. Я бы не сделал того, что сделала она. Она мне здорово помогла. Я этого век не забуду. Даже если она мне изменит тридцать раз. Даже если она вся покроется морщинами и седыми волосами. За то, что она сделала для меня, я никогда не кину ее. Напомнить? Или ты забыл?

Зубрик опустил голову. Поправил толстыми дрожащими пальцами белую салфетку, заткнутую за воротник рубахи. Алмазная запонка резко сверкнула в свете массивной люстры, на полпотолка размахнувшейся над обеденным столом.

— Ты забыл про Лисовского?

Все подбородки Зубрика затряслись.

— Не забыл, не забыл, не забыл.

Рита Рейн стояла у станка. Она соорудила в своей комнате балетный станок, чтобы заниматься, упражняться все время, не быть связанной со студией. Конечно, в комнате не попрыгаешь, пространства маловато, но все же все необходимые для разминки движения можно выполнять. Не до батманов и не до фуэте, но сгибать и разгибать спину и колени она будет. Она и со смертного одра встанет, чтобы размять спину, шею и колени. Раз-два! Раз-два! Артист должен трудиться все время. Жизнь танцовщика — в движении. Чуть остановишься — все, пропал.

Поэтому не останавливайся. Не останавливайся, Рита. Лети. Двигайся. Борись со старостью. С окостенением. С насмешками публики. С собственными недугами. С этим высоким, красивым венецианским антикварным зеркалом, что водрузил в ее спальне заботливый муж. Зеркальце сие, должно быть, стояло когда-то в спальне у Цезаря Борджиа. У синьора Макиавелли. У Виттории Колонны… Раз-два! Раз-два! Поворот. Наклон. Еще наклон. Поворот. Ногу поднять. Еще поднять. Выше. Выше!

Если ты остановишься — ты умрешь.

Нет, врешь, не умрешь, а просто будешь жить в свое удовольствие, есть, пить, толстеть, проедать мужнин антиквар, и купленный и награбленный, мужнины алмазы, которые… которые она сама… Она отвела со лба мокрую, мелко вьющуюся черную прядь. Когда, наконец, она перестанет об этом думать?! Поворот. Наклон. Наклон. Поворот.

Дверь скрипнула. В спальню вошел Бахыт. Заткнул нос пальцами.

— Ф-фу-у, Рита, какой лошадиный дух! Как в конюшне. Один пот. Заканчивай, ну нельзя же себя так истязать. С тебя уже семь потов сошло. Живо в душ.

Она не остановилась. Ожгла его глазами.

— Не приказывай мне. Сама знаю. Запах не нравится — выйди.

– «А тело пахнет так, как пахнет тело, не как фиалки нежный лепесток», - продекламировал Бахыт насмешливо. — Шекспиру нравился запах пота, ну, значит, и я переживу. И все же закругляйся, Рита. Тело телом, а дело делом. У меня к тебе есть дело.

Она топнула ногой, поправляя балетную туфлю, провела ладонями по лицу, смахивая пот. Отдышалась, сдернула полотенце со станка, отерла щеки, голые руки, шею.

— Дело?.. Деловой ты у меня муж, Бахытик. Ну пошли. Побалакаем. Но сперва душ.

Стоя под хлещущими прохладными водяными струями, закрыв глаза, Рита думала. Она думала о том, о чем ей думать было нельзя. Запрещено ей было думать об этом — а она все равно думала. Если только голову отрезать вместе с мыслями… Она усмехнулась, намыливая мочалку, узкую длинную люффу. Правду говорят, что преступника преследует жертва. Она никогда не думала о Боге. Сейчас она все чаще стала задумываться о Нем и о том, чтобы поговеть и пойти к исповеди. «Хм, ерунда какая. Сентиментальщина. Божье наказание, ах-ах. Тьма народу на земле грабит и убивает направо и налево, и никто не казнит себя, и все довольны и счастливы. А ты уже хвост поджала. Ты же счастлива, Рита. Ты же счастлива. Что тебе все время лезет в голову».