Чтение онлайн

Она крепче сжала пальцами мое запястье. Занесла нож.

— Я люблю его, — быстро сказала я.

И мне самой, несмотря на нож, занесенный надо мной, стало смешно. Ну не убьет же меня, в концов, эта стерва из-за того, что я люблю нищего художника Каната Ахметова.

Кровь текла, стекала широкой струей по шее, платье все пропиталось кровью, на черном не было видно, но влажная ткань уже прилипала к телу. Я начала дрожать. Рита поиграла ножом перед моими глазами.

— Любишь, говоришь. Забавно. — Она вздохнула. — Все люди или любят, или ненавидят друг друга. Третьего не дано.

Я смотрела на ее лицо, на нож.

— Ты дура, ты… ты ранила меня, пусти…

— До свадьбы заживет. — Она выпустила мою руку. — До твоей свадьбы с Ахметовым. Подобрала огрызок. Ты, такая блестящая актриса. Ты же уже сделала, можно сказать, Любину карьеру. Зачем тебе нужен этот подонок. Он, кроме горя, тебе ничего не принесет.

Я схватила с постели простыню, зубами и пальцами зло разодрала ее на куски, приложила к порезу. Простыня мгновенно пропиталась кровью. Вот сейчас я увидела, что кровь хлестала из меня вовсю.

— Ты перерезала мне артерию, дура. Вызывай «скорую». Я могу умереть. — Вот теперь я по-настоящему испугалась и задрожала, у меня зуб на зуб не попадал от дрожи. — Дай я вызову!

Я шагнула к сотовому, валявшемуся на столе. Рита схватила телефон и швырнула его за кровать, в гору плюшевых Любиных подушек.

— Я тебе вызову, дрянь! Сейчас твоя кровища уймется, если у тебя свертываемость хорошая, а не как у древней старухи. — Она подняла нож снова, приставила к моим глазам. Я, как застывшая на морозе, сотрясаемая мелкой противной дрожью, глядела на окровавленное лезвие. — Видишь нож? Знаешь меня? Теперь узнала. Я способна на многое, ты, дрянь. Если ты задумала сделать что-то нехорошее с Бахытом, со мной и… — она помедлила, — с Гришей, берегись. Я проберусь к тебе ночью в эту спальню. Я изрежу тебе твою красивую рожу в хлам. Шрам на шраме будет. Из больниц до седых волос не выберешься. Ты! Сучка молоденькая! Поняла?!

Вблизи, очень рядом с собой, я видела ее безумные глаза. Ее лицо — по вискам и щекам текли струйки пота, будто она не легко полоснула меня ножом по шее, а отработала смену на бойне. И мелко вьющиеся дегтярные волосы. И седые нити в них. Седые пряди. Понятно. Она чувствует необратимость времени, Рита Рейн. И она бешенствует. Она страдает. И ей хочется уничтожить вокруг тех, кто молод.

— Поняла. Я не сделаю вам всем ничего плохого.

Она опустила нож. Повернула лицо к окну. Вечерние весенние звезды глядели, крупные, светлые, в распахнутое окно. И я увидела на ее смуглой шее, под скулой, под челюстью, под отдутыми сквозняком темными волосами, белую полоску узкого шрама.

«Кто тебя?!» — чуть не вскрикнула я. Сдержалась. Так она тебе и скажет, Алка, дурочка. Я стояла, прижимая ком разодранной простыни к шее. У меня на языке вертелся только один-единственный вопрос, который я могла задать Рите Рейн.

И я задала его.

— Рита, — я, должно быть, очень идиотски выглядела с этой скомканной простыней, в этом платье, вся выпачканная кровью, с блуждающим взглядом, в облаке аромата пролитых французских духов, в неприбранной спальне. — Рита, скажи мне, это ты убила Любу? За что?!

Она наклонилась, взяла с кровати клочок простыни, сухо-насухо вытерла нож.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Она бросила на пол окровавленный комок бязи. Дала мне пощечину ярко вспыхнувшими ненавистью глазами. Повернулась. Подхватила с кресла плащ. Процокала каблучками к двери. Обернулась у притолоки.

— О, отличное у тебя зеркало, — сказала, поправляя растрепанные смоляные волосы. — Я его помню. Оно и при Любе стояло. Когда мы с ней тут кувыркались в постельке. Неужели я Любу не узнала бы, подставь мне хоть тысячу двойников. Не узнала бы ее тело. У нее была такая славная, милая родинка. Вот тут.

И она показала пальцем на то место на шее, куда убийца Любы, которого я не знала, которого хотела узнать, воткнул узкое тонкое шило.

Он продался ему с потрохами,

Он казнил себя тяжко потом.

В карты резался он с «петухами»,

А его обзывали «козлом».

Тюремный фольклор

— Анечка, меня взяли, взяли к Лехе в «Гвоздь»! Я теперь пою у Лехи!

— Это что ж, значит, прости-прощай, вольная житуха?.. И теперь будешь пропадать на этих, как их, твоих… репетициях?.. — Анька шумно вздохнула, выдохнула в телефонную трубку. Она сидела с ногами на диване среди собственноручно вышитых подушечек, поедала сладкий иранский инжир, на кухне, как всегда, шкворчало в огромной сковороде мясо, — и тут позвонила Серебро. — Я-то думала, ты мне что-нибудь дельное скажешь, ну, такое ценное, что-нибудь про шмотки, про туфельки-одежку, а ты, мать, про свой вонючий рок. Сдался мне твой рок! — Анька, как волк, зевнула в трубку. — Рок-вуменша нашлась. Все это забавы юности, они у тебя, Инка, пройдут, как с белых яблонь дым. Хоть бы про мужиков мне лучше про каких рассказала. Как ты там, в Алкиной комнатушке?.. Ничего урожай снимаешь?.. Или омуль плохо идет?..

Акватинта зажевала инжирину. На другом конце провода Серебро расхохоталась от души.

— Омуль идет просто косяком, Анютка, отбою от мужиков нет! У меня ж теперь «Интурист» рядом! Но я не могу пахать так много, как раньше. Голос берегу. Да и… Леха может узнать…

— Леха! Подумаешь, цаца какая твой Леха! Звезда-а-а-а!..

— Да, звезда. Рок-звезда! — Серебро возмущенно хрюкнула в трубку. — И не смей о нем так! Это музыка будущего! А Алка… со своей попсой…

— Что мне с вами делать, с музыкантшами, развела я вокруг себя артисточек, — притворно-жалостно вздохнула Толстая Анька и бросила в рот еще одну инжирину. — Алка-то звонит тебе?.. Теперича она у нас аристократка. В своих двенадцати комнатах плутает… не найдет, где туалет…

— Не-а, не звонит. И тебе тоже не звонит?

— И мне. Зазналась!

— Да, выходит, что так. — Серебро шмыгнула носом. — Мы для нее теперь обыкновенные шлюхи. А я еще и рок-герл. Кстати, о роке. Зря ты так презираешь рок, Анька. Вон даже этот, как его, Алкин… ну, Любин… продюсер, Юрий Беловолк, и тот набирает для «Любиного Карнавала», который в конце марта будут уже отснимать, рокеров самых лучших. И наших, и импортных. Знаешь, кто будет петь с Алкой во втором отделении?.. «Ред Кардиганс»!.. Сами «Ред Кардиганс»!.. Ну, и наши ребята… «Аргентум», «Идея фикс»… все самые клевые… И америкашек подцепили, одну мулаточку сейчас туда, в «Карнавал», тащат, довольно ничего телка, Джессика Хьюстон… Я слышала ее. Мордочка ничего, но поет…