Чтение онлайн

Железо всегда с тобой. Друзья приходят и уходят. В мгновение ока человек, которого, как тебе казалось, ты знаешь, может превратиться в того, с кем ты больше не сможешь рядом стоять. Увлечения приходят и уходят, почти всё приходит и уходит. А Железо есть Железо. Двести фунтов – всегда двести фунтов. Железо – великий ориентир, всезнающий источник перспективы. Оно есть всегда, как путеводная звезда в непроглядной тьме. Я пришёл к выводу, что Железо – мой лучший друг. Оно никогда не устраивает истерик, не сбегает от меня и никогда мне не лжёт.

Я начал писать это в 1993 году, когда жил в Нью-Йорке. Рукопись я закончил летом 1996-го. Однажды ночью я читал словарь, и мне попалось слово «солипсист». Оно определило всё настроение этой работы. До сих пор она у меня самая любимая.

Удавка крови остановит жизнь в надежде. Когда ты слышишь крики из коридора, не пугайся. Я просто пытаюсь выгнать призраков из своих потрохов, избивая себя кулаками. Когда ты готовишься ко сну и слышишь странный рык из-за стены, не думай, что тебе грозит опасность. Это просто я пытаюсь уговорить свои кровяные тельца застрелиться в порядке самообороны. Я весь набит стеклом и воспоминаниями, и мне от них больно. Я тут выкармливаю шрамы. Один могу продать тебе недорого. Завернись в него, как в щит. Надень мою боль, и она не впустит чужую. Возможно, так мир не превратит твой разум в бойню. Если ты обнаружишь, что всё зеркало в ванной в крови, не беспокойся. Это просто я, а я могу принять много боли. У меня хорошо получается. У меня плохо получается всё остальное. Каждую ночь я срезаю своё лицо и делаю маски. Хочешь одну? Её можно носить на улице, и никто не узнает, что ты – это ты, а ты сможешь быть собой вместо того другого, которым притворяешься, когда вокруг люди. Маска даст тебе свободу. Возьми мою боль. Пользуйся моей трусостью. Если ты заплатишь за мою квартиру на следующий месяц, я отрублю себе одну руку, и ты сможешь ею кого-нибудь убить. Оставь её на месте преступления, и тебя не поймают. Используй меня. Я себе бесполезен.

Я не знаю, почему я думаю о тебе именно сейчас. Конечно, я с кем-то другим. Она лежит рядом холодная. Она мертва уже несколько часов. Сегодня утром мы вломились сюда, и никто не знает, что мы здесь, поэтому, когда я сегодня вечером уйду, её никто не найдёт ещё довольно долго. Я уже почти забыл о ней, хоть её тело и лежит здесь. Я не убивал её. Она сама себя убила. Я встретил её вчера на бульваре. Она ничего для меня не значит. Значишь ты. Она мертва, её больше нет, вдобавок она совсем чужая. А ты никогда не была мне чужой. Мне всегда казалось, что тебя знаю. Ты меня не хотела, и я долго злился, но теперь я понимаю: ты никак не могла быть с таким, как я. Ещё я знаю, что ты не испытываешь ненависти ко мне. Я не видел тебя много лет, но всегда о тебе думаю. Я надеюсь, ты жива. Я не знаю никого, кто знает тебя. Нынче я живу довольно быстро, но всё равно думаю о тебе. Я приехал к друзьям в Портленд. Взял такой необходимый отгул от изнурительной работы в Лос-Анджелесе, где я редактор развлекательного журнала, о котором слишком стыдно здесь упоминать. Я надеялся, что работа окажется временной, но порой чувствовал: мне сильно повезло, что у меня в этом городе вообще есть работа. Один из моих друзей устроил небольшую вечеринку, и я, конечно, заявился на неё. Народу было немного, около двадцати человек. Намного меньше, чем выпендрежные празднества, к которым я никак не могу привыкнуть на юге, на моей новой, загаженной смогом родине.

Когда я вошёл в комнату и увидел её, я влюбился сразу же. Пришлось весь вечер сдерживаться – я был единственным человеком, знавшим об этом. Пытался с ней заговорить, но ей это было неинтересно. Мужество быстро покинуло меня, и я оставил её в покое. Она ушла в середине вечеринки. Я спросил о ней хозяйку, но она не знала – и никто больше не знал. В ту ночь я думал о ней, пытаясь заснуть, а потом решил, что лучший способ с этим справиться – забыть о ней и двигаться дальше. Шли дни, и только поэтому я мог не думать о ней постоянно. Спустя несколько месяцев я по-прежнему думал о ней и об её загадочном исчезновении. Представьте моё удивление, когда я встретил её на улице прямо возле моей конторы. Я поздоровался и спросил, почему она ушла с вечеринки так рано. Она лишь пожала плечами. Я не стал интересоваться, как она здесь очутилась, – я не мог оторвать взгляда от её глаз и губ. Я спросил, в городе ли она живёт, и она ответила: «Я переезжаю». Я спросил её, можно ли её куда-нибудь пригласить, и она сказала, что да. Она сказала, что будет ждать меня в ресторане, перед которым мы сейчас стоим, в семь часов, и быстро ушла. Я так и не узнал, как её зовут, и теперь припоминаю, что она ни разу не улыбнулась.

Пять часов до свидания тянулись бесконечно. Я не мог поверить, что встретился с ней снова. Шансов на это почти не было. Я даже задумался обо всяких глупостях, вроде судьбы и кармы.

В семь часов она стояла там же, где мы с ней встретились утром. Я спросил, как её зовут, и она ответила – Луиза. Мы вошли и сели за столик. Когда еду заказали, я попытался разговорить её, но она отвечала односложно. Она работает с видео, но больше она не сказала мне ничего. Я спросил, где она живёт, и она ответила, что думает о переезде в Сан-Франциско или Лос-Анджелес, но где живёт, не сказала. У меня она ничего не спрашивала, поэтому я сам стал о себе рассказывать, а вы знаете, как быстро можно похоронить себя в глазах человека, который молча смотрит на вас. По существу, всё это ни к чему не приводило. Я хотел сказать ей, что постоянно думал о ней с того самого вечера, когда увидел её впервые, но я не мог подобрать слов. Просто не мог набраться смелости и поставить в дурацкое положение девушку, которую пригласил на это почти немое свидание. Она извинилась и сказала, что ей нужно в дамскую комнату. Я решил, что когда она вернётся, я расскажу ей всё, что мне пришлось испытать. Я выжму из неё хоть какую-то реакцию своей страстью и искренностью. Звучало слабовато, но ничего другого мне не оставалось. Так что я ждал. Через двадцать минут я спросил официанта, не видел ли он её. Он ответил, что видел – видел, как она вышла из ресторана сразу после того, как встала из-за стола двадцать минут назад. Я расплатился и ушёл.

Ладно, скажите, что вам не хочется, чтобы мой рассказ на этом кончался, вы действительно мне сочувствуете и хотите знать, что я сделал дальше. Скажите, что вам хочется, чтобы я сел в машину и долго и упорно ездил по улицам, высматривая её. Скажите, что для вас всё это что-то значит. Скажите, что вы не смеётесь надо мной. Прошу вас, не смейтесь.

Выгуливай пустоглазого и дальше. Первое моё чувство, которое я ощутил своим, пришло, когда я мальчишкой ехал ночью на своём велике. Мне было хорошо от шелеста шин и свиста ветра в ушах. Я был силён, и никто не мог указывать мне, что делать. Я замечал, что все ребята вокруг меня – всегда с другими ребятами. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из моих ровесников гулял один. Я ненавидел мальчишек своего возраста. Они дразнили и били меня. Переносить унижение было тяжело. В конце концов, я научился втягивать этих ребят в свою неистовую ярость, и они всегда об этом жалели. Я понял, что когда нечего терять, силы много. Я рано понял, что навсегда останусь посторонним. Я понял это к двенадцати годам.

Я стал думать о себе как о человеке с другой планеты. С возрастом моя ненависть к людям становилась всё сильнее, и я всё больше понимал, каков мир и насколько всё-таки люди слабы. К шестнадцати я покончил с родителями – я просто слушал их, чтобы знать, что им говорить, а чего не говорить, чтобы легче было обводить их вокруг пальца. Я не пытался делать того, от чего бы они мной гордились. Я считал их просто людьми, с которыми я живу, пока не сбегу, – не более того. Я не хотел ничего понимать в их жизни, и до сих пор я не знаю о них ничего, кроме того, что понял подростком. Я даже не знаю, когда они умерли.

Шли годы, и я всё дальше отходил от своих родителей и соучеников. Немного приближали меня к ним только поиски женщин. Я всегда чувствовал, что женщинам место среди них, на их планете, и они хорошо видят, что я большую часть времени я провожу наедине с собой. Мои общественные навыки были почти нулевыми, если не считать тех, что я приобрёл, смотря телевизор. Я знал, что жизнь не такова, но пытался перенять хладнокровие тех людей, которых видел на экране. А поэтому люди отдалялись от меня всё больше.

Когда я повзрослел и начал жить самостоятельно, я остался одиночкой. Чем старше я становился, тем естественнее это казалось. Когда я хожу один по улицам, ветер всё так же свистит у меня в ушах, как двадцать лет назад, когда я ехал на велике. А если рядом люди, этого ветра я не слышу. Ночи, проведённые с кем-то, для меня потеряны. Шли годы, менялись работы и адреса. Меня носило по всей Америке, я не останавливался на одном месте больше, чем на год. Рубцы на моих бровях и костяшках пальцев стали глубокими морщинами на лице и руках. Я научился забывать. Научился слышать свист ветра в ушах даже на работе в экспедиции какой-нибудь захезанной фабрики. Я всегда жил один. Женщины появлялись редко и исчезали быстро. Через некоторое время я перестал искать общества других и только размышлял об этом, бродя ночами по улицам.

Несколько раз в неделю я ужинаю в одном ресторанчике. Обычно здесь за угловым столиком сидит человек и читает книгу или газету. Однажды вечером он подошёл к моему столику и сел напротив.

Он перегнулся через стол и посмотрел мне в глаза. Я понял, что он хочет сообщить мне то, что знает по собственному опыту. Что бы он ни намеревался сказать, говорить он будет о том, что пережил, что переживает, и что обречён переживать. Я заметил боль в его лице, пока он пытался подобрать слова. Он откинулся назад, отвёл глаза и глубоко вздохнул. Он заговорил быстро и тихо. «Я много раз видел вас здесь. Я скоро отдам концы. „Эйджент Орандж“ глубоко проник в мои лёгкие, но мне по хуй. Вы морпех?» Я покачал головой. «Не важно, на хуй. Вот». Он протянул мне листок бумаги и воинскую медаль. Я посмотрел на медаль – то было «Пурпурное Сердце». Он взглянул на неё и улыбнулся. Потряс головой, снова сказал «на хуй», поднялся и быстро, без оглядки вышел из ресторанчика. Я прочёл то, что было на бумажке. Синей шариковой ручкой, не особо разборчиво.

Это может оказаться для вас утешением… Вы всегда будете один. Переполненные комнаты, оживлённые улицы, неважно. Ваше уединение будет с вами повсюду. Круглый год вы будете просыпаться по утрам один и ложиться спать один. Пройдут годы, и вы увидите, как ваше тело медленно подвергается разрушительному действию времени. Конечно, на вашем пути периодически будут встречаться женщины.

Будьте уверены, все эти связи останутся кратковременными. Если вы сразу же не отвлечётесь и не станете отчуждённым, достаточно скоро вы обнаружите, что полны презрения, реального или воображаемого. Вы слишком много видели. Вы знаете не то. Опыт – проклятье в красивой одежде. У высшей власти есть цена. И цена эта – безмолвие истины. Призраки не уходят, отзвуки не умирают. Они знают вас лучше, чем кто-либо живой. Пока вы не прекратите бороться с реальностью своей жизни, вы будете ночи напролёт искать того, кто мог бы разделить с вами одиночество. Вы не встретите равного себе, потому что у вас его нет. Вам только ещё раз напомнят о вашем недовольстве, а отсюда – ваша опустошённость и презрение в близком общении с другими. Вы уникально ущербны. Именно шрамы не отпускают вас от того, что вы знаете, от того, что вы есть. Чем скорее вы научитесь принимать свою судьбу, тем лучше. Время проходит легче, если прекратите изводить себя. Я знаю, каково это временами, поверьте, никто не понимает этого так, как мне подобные – проклятые и знающие о своём проклятье. А в моём обществе утешения вы не найдёте, поскольку роднит нас Бездна, в которую навсегда забросила нас жизнь. И вы знаете, что там вы будете всегда брести один. Это болезнь жизни. Это шутка, что жизнь разыгрывает с нами. Загляните поглубже, и пожалеете навсегда. Я знаю, что вы знаете всю эту дрянь. Я тяну этого засранца с собой на дно. На хуй!