Чтение онлайн

15 марта 1931 года.

«Я постепенно выхожу из нервного потрясения. Доктор говорит, что сердечный ритм нормализовался. Из Детройта уже доставлена новая машина «Паккард» модель 1101, мощность 120 л.с. Но я не испытываю никакой радости. Господа из полиции объяснили мне, что происшествие с машиной – это жесткое предупреждение тех людей, кому я очень мешаю. «Кому я могу мешать?» Мне возразили: «Кто, кроме Вас торгует золотом и алмазами?» Я недоумевала: «Это – семейный бизнес. Фирме "Голдин леди" почти 100 лет!» «То были другие времена, а сейчас – другие!» Я засмеялась: «Нечего смеяться. Оппенхаймерам не до смеха, Вы им на пятки наступаете. Запомните – кампания "Де Брис" – единственная в мире и соперников не потерпит».

Полицейский устало вздохнул: «Впрочем, Вам я ничего не говорил, так, разговаривал сам с собой».

10 июня 1933 года.

«Я отдыхаю в Давиле. Прелестный городок на побережье Атлантического океана. Очень чистый воздух. Покой и умиротворение. Больше всего меня завораживает зрелище прилива и отлива. Передвижение гигантских масс воды подвластно Луне. И ты, земная песчинка, ничего не значишь в этом вселенском потоке закономерностей. Но даже здесь, где вся мирская суета, казалось бы, уходит за горизонт, люди продолжают говорить и думать о своих сиюминутных мелочах и проблемах.

Франция начинает погружаться в экономический кризис. Сокращается производство, профсоюзы все больше говорят о надвигающейся безработице. Деньги обесцениваются. Ученые называют это явление «инфляция», за ней последует крах. Цена на золото и алмазы постепенно растет. Получается, моя сделка с покупкой нового оборудования, затраты на ремонт и обновление приисков в Трансваале оказались верным решением. Да, я истратила невероятную сумму французских франков, практически опустошила все банковские счета, но не продала ни грамма золота, несмотря на советы многих именитых промышленников и банкиров.

Осенью я вернулась в Париж. Это был другой город. На улицах – толпы безработных, особенно молодых. Кругом плакаты самого разного содержания. Больше всего меня пугает свастика. Фашистская Германия где-то рядом. Надо срочно что-то делать. Оставаться в Париже нельзя».

5 декабря 1935 года.

«В Париже – беспокойно. После победы национал-социалистической партии в Германии фашизм, как страшное кровавое пятно, расползается по всей Европе. Коммунистические организации ушли в подполье, еврейские семьи уезжают в США, Канаду, некоторые – Латинскую Америку. Куда ехать мне – женщине-инвалиду на коляске с сотнями килограммов золота и алмазов в придачу? На кого оставить особняк, превращенный усилиями баронессы Юлии в художественный музей, набитый бесценными сокровищами. Я – в смятении и ужасе!»

18 февраля 1936 года.

«Мой сокровенный дневник отдыхал целых три месяца. Теперь мне есть, что ему поведать. Прожив уже порядком лет на этом свете, я уверена только в одном – нам не дано предугадать будущее. Даже один миг, один шаг, способны полностью изменить будущее.

Сегодня по парижским меркам очень холодно – градусов пять мороза, с неба сыпет легкий пушистый снежок. Я уговорила Рафаэля погулять по набережной, посмотреть на Эйфелеву башню, залепленную снегом. Неожиданно нас догнала толпа юнцов, разогретых пивом. Почти у всех на рукаве свастика. Кто-то из толпы свистнул, громко что-то прокричал, с силой оттолкнул Рафаэля, схватил мою коляску и бегом стал ее разгонять, подтолкнул и выпустил из рук. Коляска неслась с бешеной скоростью до тех пор, пока не врезалась в фонарный столб. Коляска упала на бок. Я лежала под коляской в полной уверенности, что я умерла.

В больничной палате, куда меня привезли в карете скорой помощи, находилось не меньше двадцати человек. Стоны, крики, требования утки, воды, чистого полотенца – все это превращалось в единую какофонию ужаса, или, скорее, ада. Я подняла глаза. На меня смотрел Анри Дюпре. Я решила, что это сон или мираж. Анри наклонился ко мне и почти шепотом проговорил: «Слава Пресвятой Деве! Вы живы!» «Разве кто-то сомневался?» «Все – кроме меня. Вам нужна срочная операция на позвоночнике, да, там, где была старая травма. В Париже такую операцию делать некому. Все, кто мог, либо уехали из Франции, либо призваны на военную службу. Я договорился, сегодня ночью самолетом ВВС Франции Вас отвезут в Цюрих, в военный госпиталь. Выздоравливайте!» «Подождите, это же стоит…» Анри перебил меня: «О деньгах – потом, когда вернетесь во Францию».

20 октября 1936 года.

«Прошло четыре месяца после операции. Ах, если бы эту операцию сделали лет двадцать назад, вероятно, я смогла бы ходить. Но и сейчас я ощутила некоторую свободу тела. Это – непередаваемое ощущение радости и свободы. Из больницы я переселилась в лучший отель. Со мной, как всегда, девушка-санитарка и мужчина, который возит меня в коляске, сажает в автомобиль и тому подобное. Рафаэль, конечно, тут же сбежал. Но я на него не в обиде. Теперь меня в коляске возит Поль. Водитель автомобиля Филипп, Поль и санитарка Изабель по моей просьбе приехали из Парижа на новеньком Паккарде. Дорога заняла целый день. Помимо одежды, которую собрала Изабель, управляющий «Леди банк» передал чековую книжку и крупную сумму наличными. Надежно упакованный конверт вручили Филиппу.

За ужином в ресторане я познакомилась с господином Куртом Зегелем. Видимо, слухи о моем пребывании в отеле обогнали сроки моего прибытия. К тому же произошла смешная история. Как правило, в ресторане, где я обедала, Поль присутствовал рядом, подавал блюдо, помогал пересесть из кресла на стул и прочее. Сам он обедал позже, в кафе. На радостях, что я жива и относительно здорова, я заказала самый роскошный ужин, бокал шампанского. Наголодавшись в больнице, я с удовольствием насытилась. Подошел официант: «Счет и десерт», – важно произнесла я на плохом немецком.

Через некоторое время официант принес кофе, тирамису и кожаную папочку со счетом. Не глядя на клочок бумаги с цифрами, я открыла свой ридикюль, расшитый бисером, и с ужасом увидела одну пятидесятифранковую купюру и две монетки по пять франков. Меня бросило в жар. Я открыла папку со счетом. Мой ужин стоил 1400 франков, еще франков 20 – чаевые. Где деньги? Ридикюль был со мной даже в больнице. Лежал под подушкой. В Париже, перед прогулкой я взяла из сейфа 100 тысяч франков, мы с Рафаэлем заехали в галерею Лафайет, я купила палантин из русского соболя. У меня всегда мерзнет спина, даже летом. Неужели деньги украли? Тогда зачем оставили 50 франков? Нет, дело не в деньгах, просто, когда крадут и обманывают, мне становится горько и противно. Если попросят, я отдам любую сумму.

Подошел официант, вопросительно посмотрел. Я подняла глаза и наивно произнесла: «А мне нечем платить, у меня всего 50 франков и мелочь». Официант с ужасом посмотрел на меня: «Мадам, о чем Вы думали, когда заказывали такой дорогой обед?» «Я была очень голодна. Дома, в Париже, я отлично помню, это было 18 февраля, я взяла из сейфа 100 тысяч франков, так, на всякие мелочи. А теперь осталось всего 50 франков». Официант прошипел: «Мадам, возможно, так и было в Париже, но сейчас Вы в Цюрихе, в Швейцарии, и сегодня 20 октября 1936 года». «Неужели? Какой кошмар! Где же я была все это время?» – я зябко передернула плечами и закуталась в роскошный соболий палантин. Подошел и вежливо поклонился администратор ресторана: «Мадам, я понял, Вы не в состоянии оплатить счет?» «Увы, да. У Вас забронирован номер в отеле?» «Да. Люкс с комнатой для прислуги, и еще номер для водителя и проводника – в мансарде». «Надеюсь, "там" все оплачено? – конечно, нет. «Вам придется проехать в полицейский участок». «Закон для всех одинаков. Пройдемте!» «Но я не умею ходить! Поль, где Вы?» – громко в отчаянии я закричала на весь ресторан.

Пока Поль пробирался с коляской между столиками, ко мне подошел господин лет пятидесяти. Он выглядел настолько безукоризненно, что зарябило в глазах. «Позвольте представиться: Курт Зегель, банкир». «Графиня Дарья Сикорская-Головнина». «Я много слышал о Вас. Теперь рад лично познакомиться». Банкир повернул голову в сторону официанта: «Счет графини положите в мою папку». Я с удивлением посмотрела на господина Курта, поправила на плечах палантин и… неожиданно для себя громко вскрикнула: «Я все вспомнила! Я же купила в галерее Лафайет этот палантин. Ведь на улице было очень холодно, даже шел снег! Неужели он остался цел. Да, я помню, мне отдали сверток, когда я выходила из больницы». «Графиня, Вы надолго в наши края?» «Не знаю, видимо, завтра уеду в Париж. Там много дел». Очень жаль, я хотел бы с Вами побеседовать тет-а-тет». «Хорошо, я согласна. Завтра в полдень я жду Вас у себя в номере». Вдруг меня осенила страшная мысль: чем я буду платить за отель. 50 франков явно недостаточно.