Жемчужина
Шрифт:
Что же, мы в храме. Наверное, Синеокого.
Вместо обширного зала со статуей бога и алтарем, которые я почему-то ожидал увидеть, нас ждал узкий коридор со стенами, изрезанными сложным орнаментом. Пол присыпан желтым песком, сандалии шуршат и похрустывают в тишине.
Жрецы, шедшие перед нами — а я уверен, это были они — разошлись по разным ответвлениям. Некоторые из коридоров, как и наш, покрывал желтый песок, другие — красный и синий. Освещались они цепочками давно знакомых мне фонариков. Похоже, такие фонарики применяли отнюдь не только в религиозных целях, я слишком поспешил приписать их к исключительно жреческой атрибутике.
«Ксената…» — обратился я как бы сам к себе.
«Подожди, они наступают на пятки», — ответил мне собственный голос.
Отлично. Я отучился различать голоса. Завтра проснусь и пойму, что всегда был Ксенатой, что Пол Джефферсон — только сон… Я исчезну навсегда?
Чувство, близкое к панике, едва не охватило меня, но удалось справиться, почти не сбившись с размеренного ритма шагов — привычно вывести страх на край сознания. Я чуть скосил глаза влево — ничего особенного, письмена воззваний к Синеокому, они всегда здесь были — семь да девятый гимн, песня затмения. Здесь по-прежнему чтут суеверия. На Земле мы тоже… Но как я смог управлять глазами? Марс… Жемчужина… Красная планета… Голубая планета… Зеленая звезда… Катя… Лиен… Жанна…
В голове что-то лопнуло миллионом ярких брызг.
Тело дергалось, словно от судороги, и я пребольно врезался коленом в приборную доску ручного управления. Надо же было так раскорячиться… Кресло пассажира не предназначено для гимнастики…
Осторожно вернул себя в адекватное положение. Выдохнул. В тишине мерно урчал мотор, за псевдопрозрачным окном кабины бежали, слегка подпрыгивая, неровные, перепаханные метеоритами, серые лунные поля. Подняв голову, я поискал в небе красную точку Марса. Не нашел.
«Вот тебе, бабушка, и день Юры…» — пришла на память поговорка, которую мы когда-то, в неописуемо далеком прошлом, обсуждали с профессором Марковым. Почему Игорь? Откуда он всплыл? Да и где он сейчас? Ему повезло тогда — перед самой Ганимедийской Катастрофой бывший начальник бывшей девятой станции Игорь Марков улетел на земной конгресс, посвященный… Да не помню, уже, чему. Главное, он выжил. Начудил тогда, придумал что-то, чтобы присутствовать лично. Соскучился, наверное, по своей русской пастиле и по кофе с коньяком — будто нам в последнее время посылки стали ходить менее регулярно, чем обычно… Да нет, думаю, он соскучился по родине. Той, которая в окне кабинета. Его бывшего кабинета на станции Сикорского. В подвижной стереопроекции. Вечный август и дети, играющие в волейбол… Я так и не спросил его, почему. Не решился.
Интересно, теперь нет девятой станции Сикорского или таки восстановили? Мы с храбрым Юджином ее, конечно, почистили, сложили трупы в холодильник, заставили роботов вымыть и оттереть последствия разложения… Но каково людям там работать после такого? Надо узнать, что ли…
Как вернулся с Ганимеда, всячески избегал новостей. Хотя теперь они, конечно, сплошь хорошие. Примерно как об успешной стройке на кладбище ваших друзей.
Я вздохнул.
Все очень запуталось.
Раньше было просто и понятно. Я хотел в космос, к чертям Землю, но еще дальше — Луну. Я хотел на астероиды, меня притягивал Марс, но попал по распределению на Ганимед. Тоже неплохо, хотя скучно. Ясных планов не было, цель, в общем, достигнута, летная школа и универ не прошли даром. А потом началось… вот это… И никак не кончится, становясь все сложнее, расползаясь, словно грибница, выскакивая новыми веселыми шляпками на кривеньких ножках то здесь, то там… где и не ждешь…
Я вспомнил ощущение, с которым очнулся в тот раз, впервые на древнем Марсе. Словно замороженный мицелий льда во мне вдруг расплавился и открыл дорогу воде. Причем здесь лед? Почему мицелий? Причем здесь вода? Разве что самое распространенное молекулярное соединение во Вселенной… «Вода — это жизнь», — фраза из звуковой книжки для самых маленьких — нам запускали в садике на сон грядущий, считалось, что детишкам лучше засыпать под голос взрослого.
Ворох воспоминаний — слежавшаяся листва, растревоженная палкой. Зачем? К чему? Уверен, это Ксената. Что-то происходит внутри. Оно перебирает пласты памяти, путает, устраняет разделение на «мое» и «его», и это страшно. Но меня ждет Катя. Я должен доехать до станции Кравника, сменить облик, пересесть на другое такси, соединиться с ней.
Не решаясь больше надолго закрывать глаза, я разглядывал то проплывающий однообразный пейзаж, то далекие горы, острыми светлыми краями взрезающие черное небо, то само небо… Почувствовав, что снова засыпаю, вспомнил о проекторе и включил старый объемный фильм о приключениях доблестного инспектора Контроля в пучине Тихого океана. Фильму лет сорок, он старше меня. Там аж три серии, но, судя по хронометражу, мне не удастся досмотреть даже первую. И ладно. Главное — не спать.
Станцию Кравника я застал в стадии модернизации. На ней шел капитальный ремонт главного купола. В отличие от Гелиополиса, никаких карнавалов здесь не ожидалось — обычный научный поселок, давно выросший из понятия «станция», но официально еще не получивший статус городка.
«Прочный корпус», костяк нового купола незадолго до моего приезда смонтировался из нереструктурируемых микроботов — однажды собравшись, расцепиться они уже не могут, превращаясь в обыкновенный материал с заранее заданными прочностными, термостойкими и иными свойствами. В иной ситуации я бы кусал локти от расстройства, что не увидел процесса самосборки, но сейчас лишь устало пожал плечами. Не судьба.
Инженеры расширяли станцию, не трогая старый купол, чем сохранили в неизменности атмосферу. Теперь его демонтируют. Причем, сделают это тоже микроботы, только уже реструктурируемые, способные собираться и разбираться многократно. Вроде тех, из которых состояли двери и кресла, столь удивившие меня в здании Комитета Контроля на Ганимеде.
В Кравнике микроботы покрывают прочный корпус нового купола снаружи и изнутри. С их помощью могут решаться самые разные задачи: от формирования крепежей под какие-либо подвесные конструкции до создания самих этих конструкций, например, лоджий; от системы пожаротушения до сверхбыстрого наращивания точечной брони и экстренного латания пробоин в случае удара метеорита. И, конечно же, такая простая по нынешним меркам вещь, как проецирование изображений, в частности, имитация двухсторонней прозрачности купола, тоже перекладывалась на плечи (представим, что у них есть плечи) реструктурируемых микроботов.
Вот эти-то мельчайшие механизмы, размером едва ли превышающие пылинку, и примутся за утилизацию старого купола. За распил, так сказать, раскус и разнос, а также за сортировку мусора. Останется куча пыли или щебня установленной фракции, то есть «крупноты помола». Не сомневаюсь, ей уже задумано применение.
Пока технология экспериментальная, опробована лишь в паре мест, но после Кравника, полагаю, ее сделают типовой. Со временем, попомните мое слово, микроботы заменят собой всю производство. Все искусственное, чего коснется человек, окажется микроботовым кооперативом: ложка, ботинки, стол, дом, аэрокар. Для получения нового предмета из старых будет достаточно запустить программу реструктурирования. А старым не будет износа, ведь в случае чего их можно восстановить, просто докинув малюсеньких механических собратьев.
Следующим шагом, в принципе, уже почти сделанным, но находящимся под строгим контролем, станет самопроизводство. Переход от микроботов к микробиотам. И перед человечеством откроются поистине немыслимые перспективы. Достаточно бросить единственный экземпляр микробиотического организма, например, на астероид, чтобы в течении пары часов, в строгом соответствии с программой, получить, допустим, гигантский космический корабль, снабженный супермощными, надежнейшими реакторами — заправленный рабочим веществом и готовый отправиться к ближайшим звездам.