Чтение онлайн

Эмелина притихла, искренне недоумевая.

Потом, отерев салфеткой рот и, минуту поколебавшись, всё же спросила:

— А вы… ты… раз подозревал сразу, ну… когда я попросила… зачем пошёл на это? Зачем выполнил моё желание?

— А я, Эмми, — выдохнул Ланнфель, жестко чиркая кресалом и прикуривая новую сигару — Просто очень тебя хочу. Пусть так. Пусть по этой причине, но ты всё же сегодня была со мной, верно ведь? Верно? Знаешь, нужно уметь никогда не упускать малейшую возможность что либо получить. Любую. Иначе, может статься так, что ты вообще ничего не получишь, ДОРОГАЯ моя супруга.

Не уловив уже последних, саркастичных ноток в голосе мужа, льерда Ланнфель бросила испачканную салфетку на стол.

«Не знаешь? — захолодела мыслью — Зато я, кажется, знаю, откуда ноги растут у папашиной задумки. И знаю, кто мне прольет на всё это свет.»

Улыбнувшись одними губами, магичка кивнула, согласившись сама с собой.

«Я просто хочу быть с тобой, Эмми.»

Да. И еще.

Вот этих его слов, от которых рвется сердце и кипят слезы в горле, лучше бы не помнить… Забыть. Бороться надо! Бороться.

Иначе…

Глава 19

После того рассвета, когда между молодыми супругами, прежде только и занятыми тем, чтобы побольнее друг друга, хоть иногда исподтишка, да уколоть, воцарился хоть и относительный, а всё же мир, минул почти месяц.

Ночи их становились горячей, ласки жарче, беседы же — длиннее и доверительней. Нет, случались меж ними и споры, и даже ссоры. Однако же, вспыхивая мелкими огоньками, быстро и ярко, также быстро и гасли они, не найдя корма и места для громадного, сильного пожара, сжирающего всё на своём пути.

Всё чаще засиживались Диньер и Эмелина допоздна в кухне, за чаем с домашним печеньем, болтая с Корой обо всякой всячине. Либо устраивались в большой зале, возле камина, сбросив новенькие диванные подушки прямо на пол, накрыв купленными в Призоне мягкими покрывалами их жесткие бока, расшитые серебряными и золотыми нитями.

Мебель и прочая «обстановка», после пары визитов льерда Ланнфеля и поверенного Кортрена в Призон, к нерасторопным ремесленникам и проведения с последними задушевной беседы была всё же доставлена в имение Ланнфель «до снега».

Правда во время той беседы, пришлось изрядно покраснеть льерду Кортрену, да посмущаться! Как и потом долго бороться с острым желанием вымыть ядовитым, щелочным мылом уши, дабы избавиться от застрявших там эпитетов, более уместных для военных плацев, казематов или питейных домов, чем для чувствительного к таким выражениям слуха прилично воспитанного мужчины.

— Может, зря вы так с ними? — осторожно спросил поверенный всё ещё разозленного Ланнфеля, забираясь следом за тем в тот самый, многострадальный, прошедший крушение и починку, экипаж — Всё же люди, льерд. А вы их так, и так…

— Мухи сонные, а не люди, — отрезал Диньер, усаживаясь — Люди обычные слова понимают, эти же только такой язык. Помойный. Чего ты переживаешь? Так им и надо. Или что… мне их пожалеть стоит, а самому на голом полу сидеть, да в карман к себе Эмелинино барахло складывать? Шкаф ей надо плательный, хотя бы один. Моя баба в узлах, да на крючках по стенам вещи хранит, а я должен каких — то соплежуев услаждать… Сейчас, ага. Разбежался. Всё, не ворочай глазами. Поехали отсюда.

Вот так, благодаря несдержанному на язык, да и на кулак вольнику, вожделенная Эмелиной «обстановка» прибыла в Ланнфель вовремя на радость то и дело ахающей и взвизгивающей от восторга молодой льерде, и сдержанно улыбающейся прислуге Коре.

— Оюшки, Диньер! — верещала магичка, хлопая туда сюда ещё крепко пахнущими лаком дверцами с вырезанными на них вензелями и узорами — Смотри, какие шкафчики! Глубокие, с полочками… Тут всему место будет, и моим платьям, и твоим рубашкам. Помогите мне, Кора, вещи разложить… И цвет какой! Удивительно под наши гобелены… А светильники, ты видел светильники? Это же просто прелесть что такое!

Льерд любовался женой, одновременно борясь с сильным искушением отправить и Кору, и расставляющих мебель работяг прочь. После же, уложив благоверную животом на встреченную ею восхищенным воплем высокую тумбу для мелочей, задрать подол и отжахать супругу по самое не хочу.

«Вот и цени, дорогая, — вместо этого только и подумал — Вот и прикинь, что имеешь теперь, и что имела бы с тем своим… мать его. Твой папаша, кстати, уже обмолвился, что Ригза как партнера никогда не рассматривал, и помогать бы ни стал ни ему, ни тебе, если б вы сочетались браком…»

Хоть и исчез благоразумный сопляк из поля зрения вольника, честно сдержав обещание и не напомнив о себе ни словом, ни визитом, ни письмом с того самого, памятного разговора под лестницей, а всё таки чего — то опасался льерд… Даже малейшая мысль о существовании соперника выводила Ланнфеля из себя.

Нет. Само собой, было понятно, что этого Сверчка — Дурачка Эмми не любит, да и не любила никогда. Ну вот и опять же…

Кого она вообще — то любит, эта Эмми? Себя? Деньги? Маслобойню? Возможность стать богатой и независимой ни от чего? Последнее, скорее всего, вернее! Ни от чего. И ни от кого. Ни от Ригза. Ни от него, Ланнфеля.

Хотя… Это ведь хорошо.

Привязанность, любовь всегда скоротечны, и всегда проходят. А вот желание тепла, возможности знать, что на свете есть место, где можно набить брюхо вкусной едой и выспаться в жаркой постели — это бессмертно. И всегда необходимо.

«А значит вот он, тот колышек для твоей привязи, та клетка для тебя, ДОРОГАЯ моя Серебрянка, — катал льерд в голове обжигающие, хищные мысли, как тяжелые шарики — Ведь для тебя это важно? Это. Значит, и будь довольна. А уж подобие свободы я тебе обеспечу. На этот счет можешь даже не переживать.»

А оно и было, это подобие.

Внешне супруг почти не ограничивал Эмелину ни в чем. И в Призон, и на обожаемую молодой льердой маслобойню вместе ездили. А уж к братьям и папаше несколько раз отпускал он её даже одну. Ну… разве что в сопровождении Кортрена, да взяв твердое обещание вернуться не позже сумерек.

— Холодно уже, Эмми. Да и темнеет рано… Ты вот что. Если хочешь, поезжай с Кортреном, а к шести я тебя заберу. Годится, моя хорошая?

Конечно, ей всё годилось!

Этот Приезжий оказался не так уж и плох. Во первых, внешне ничего так себе. На лицо приятен, даже красив. Телом подтянут, поджар аки хищный зверь… И на темперамент такой же. Нрав жестковат и вспыльчив, правда! Но зато быстро отходчив и… ночами просто ой, ой, ой, как ласков. Особенно, если накануне провинится, наорёт, либо обзовёт «дурой» или как — то ещё. Раскаивается, поди, за тот, неудачный и стыдный «первый раз» и за то, что сделал ей, бедняжке Эмелине, больно и неприятно. Вот и заглаживает вину, вот и старается.