Чтение онлайн

В последние недели она приходила часто, предлагая помолиться за наши заблудшие души, но, так как она была маленькая и напоминала курочку, я ее вовсе не замечал. Это была лишь одна из многих женщин, которые кричали, умоляли или говорили каким-то своим особым языком, осуждая короля и его приверженцев. Ньюгейтская тюрьма была забита такими проповедующими кликушами. Для придворных, специально приходивших посмотреть, как они произносят свои тирады, эти женщины были еще более веселой забавой, чем ожидающие виселицы подлые убийцы. Стражники, несшие дежурство вместе со мной, тоже вскоре придумали себе развлечение. Они срывали с девушки капор и тискали ее, а она стояла на своем маленьком табурете, говоря о любви и о том, как сладка жертва во имя Господа. И все это время она не обращала никакого внимания на мужчин, пристававших к ней, глядя куда-то поверх их голов, на стропила крыши, словно разглядывала пару вьющих гнездо голубей. Тогда я уже точно знал, что ни одно доброе дело никогда не остается без наказания, и поэтому однажды отогнал стражников, а женщине велел идти домой к мужу или отцу.

Протянув руку, она коснулась нагрудника моей кирасы и спросила:

— А разве у нас с тобой не один Отец?

Кираса стражника весит более сорока фунтов. Она защищает плоть от удара кинжалом или пикой, от выпущенной из мушкета картечи. Тяжелая булава и боевой молот могут проломить кости под металлом, но чтобы пронзить тело человека и добраться до его нутра, требуется точный и хорошо рассчитанный удар между латами. А тут боль стала жечь мне грудь, словно греческий огонь, и не знаю, долго ли, нет ли, но я все смотрел в серо-зеленые глаза этой женщины. В них не было ничего лживого, и ее прямой взгляд, словно пушечный выстрел, вдруг сказал мне, что все, что я делаю, каждое мое усилие, каждая выбранная мною дорога не имеют никакого смысла.

Какой-то стражник, смеясь, закричал:

— Ты смотри, Томас, девчонка-то ведьма!

Я скинул ее руку со своей груди и грубо велел убираться, иначе я надену на нее цепи и отвезу в Ньюгейт. В тот день она ушла, но назавтра вернулась, а потом вновь приходила каждый день и проповедовала, но не моим товарищам, а мне одному.

Ее слова лишили радости все мои развлечения. Пивные, игорные притоны, ринги — все стало казаться одинаковым и, по правде говоря, отвратительным в своем зловонии. Шлюха, хоть и моется ароматной водой, не может скрыть запаха своего ремесла. Теперь я прозрел и увидел, как добрых людей заковывают в цепи, пытают и вешают. Людей, которые желали лишь умереть в своей постели, а не на войне в каком-то чужом краю. Людей, которые хотели молиться без тени склонившегося над ними епископа, невесть по какому праву занявшего место между их душой и Господом Богом. Людей, которые просили у придворных чуть больше прав, чем у собак, кормящихся с королевского стола. Ночами мне снились затравленный медведь и свора псов, и пусть я старался не смотреть на девушку с серо-зелеными глазами, но постепенно я стал ее слушать.

Задули ледяные ветры, и, хотя на посту была печка, женщина не захотела греться с нами и стояла в одиночестве, дрожа и кутаясь в свой тонкий шерстяной плащ. Она произносила слова проповеди дрожащими синими губами, но чем слабее становилось тело, тем тверже звучал ее голос. Стражники держали пари, когда девушка свалится и замерзнет насмерть, но не трогали ее, дав прозвище Печальная Дева. Ее глаза следили за тем, как я входил и выходил из караулки, пока этот взгляд не превратился для меня в кольчугу, сдавившую горло. Но голос женщины звучал наподобие арфы, чьи вибрации совпадали с током моей крови. Я видел лица людей, умирающих на улицах и в тюрьмах, видел лицо моего брата Ричарда. И в глазах каждого — смельчака, негодяя или безумца — таилась хоть капелька страха. Но в ее глазах страха не было. Только уверенность в правоте своих слов.

Однажды она свалилась без чувств, и я отнес ее в укрытие, завернув в свой плащ. Спросил, как ее зовут, и она ответила голосом, похожим на шум волн, накатывающих на песчаный берег: «Палестина». Прижав к лицу мою руку, она произнесла: «Этот мир скоро будет сметен».

Однажды январским утром король приехал в палату общин, чтобы потребовать выдачи пяти членов парламента, осмелившихся ему перечить. Но птички улетели, и он ни с чем вернулся во дворец Уайтхолл, преследуемый толпами орущих женщин и мужчин, которые чуть не вытащили его из кареты. Король отправил своих гвардейцев с копьями и ружьями, чтобы утихомирить народ, но в нас полетели камни и стулья. Чтобы не дать нам пройти, возводились баррикады, а улицы и переулки перегораживались цепями. Нас было несколько сотен против шести тысяч лондонцев, опьяненных родившейся тогда идеей, что страна может управляться без монарха. В тот день у каждого на языке было слово «свобода». Король вскоре покинул Лондон, а королева бежала в Голландию.

Мне было приказано сопровождать короля на север, в Кембридж. По дороге нам встречались толпы людей, обращавшихся к нам со словами: «Братья, переходите к нам! Оставьте тирана и становитесь новыми гражданами!» И впервые для многих солдат важным оказалось не то, что кто-то из них родился в Ирландии, кто-то в Уэльсе, а кто-то в Корнуолле, — важным стало то, что любой из нас мог сам решить свою судьбу без одобрения короля. До того времени родиной человека считалась та часть земли, на которой жили его родичи и с которой он получал свой доход, но тогда, на грязных дорогах, как и предсказывала Палестина, рождались люди единой страны, единой Англии.

Король добрался до портового города Гулля, но горожане не открыли нам ворота. Тогда королевские войска вновь собрались в путь и дошли до Йорка, где встали лагерем до весны. Там мы оказались ближе к границам Шотландии, чем к Лондону, и с каждой милей, с каждой новой жестокостью во время вербовки солдат, когда сына или мужа насильно тащили из дому или отбирали пищу у бедного йомена, мое решение покинуть ряды Королевской гвардии крепло все больше. Я не мог ни есть, ни спать, ни шагать, чтобы все то лучшее, что было во мне, не возмущалось подлыми деяниями титулованного меньшинства.

Несколько добрых лордов в Йорке просили короля помириться с парламентом. Там-то я и увидел впервые лорда Ферфакса, боевого офицера, которым восхищались все солдаты за его силу и находчивость во время сражений. Он прямо заявил королю, что, если тот не договорится по-хорошему с палатой общин, неизбежно начнется кровавая гражданская война. Король не внял его доводам, и тогда Ферфакс, человек абсолютно честный, хотя и вспыльчивый, обратился к королевским войскам с призывом послужить славе английского народа. Вот так я в шестнадцать лет, вполне годный к службе в армии парламента, бросил свою ясеневую пику с дурацкими пестрыми ленточками и отправился назад в Лондон.

А мой дружок из Корнуолла, стоявший со мной в карауле у Бэнкетинг-Холла, остался с королем, и в следующий раз я встретил его на поле боя. Он погиб при осаде замка Бейсинг-Хаус, сложил голову на пушечном ядре, вместо подушки.

В последние дни июня я женился на Палестине Росс, и мы вместе стали готовиться к войне. Мы поселились в маленькой квартирке на Феттер-лейн, неподалеку от часовни, где проповедовал ее отец и где меня крестили в истинную веру. В этом храме вовсю шли сборы и подготовка к войне, как и в других часовнях по всему Лондону. Слова, произнесенные с кафедры, были искорками, которые воспламеняли сердца паствы. И, подобно горящим головням, мы несли свет всем вокруг. Тех же, кто не желал нас слушать, мы отправляли в Нъюгейтскую тюрьму. Вечером перед сном моя жена пела псалмы, обнимая меня своими нежными руками.

Несколько месяцев я работал у плотника, строгая бревна для парламентского флота. И вскоре мне захотелось большего. В конце лета я оставил жену, отдав ей все свои сбережения, и вступил в войска парламента под командованием лорда Ферфилда и лорда Эссекса. Они получили приказ палаты общин: спасти короля от самого себя.

Мы тогда были толпой из тысяч оборванцев — подмастерьев, торговцев и солдат, — которые ни разу не были в бою и даже в ногу ходить не умели. Но уже через два месяца нас обучили азам военного дела, мы маршировали и слушали проповеди — все как положено. Мне выдали новую пику, и я научился разворачиваться, бежать и заходить с фланга, постоянно при этом распевая: «Как велик Господь/»

В конце октября я принял участие в сражении при Эджхилле и убил своего первого противника — валлийца, который, признав во мне соотечественника, умер с проклятиями на устах. Он произнес их по-валлийски, и это подействовало на меня как жгучая кислота. Мне представилось, что я ношу эти проклятия, словно языческие знаки на голой коже. Потом мне пришлось убивать парней из Корнуолла, Ланкашира, Чешира и снова многих валлийцев без конца и без счету, и я познал, как мучительно числиться в предателях своей родины. За короля сражались тысячи валлийцев, ибо дом Тюдоров впервые пустил корни в твердой, но вдохновенной валлийской земле, а потому жителей тех мест невозможно лишить их законной гордости, разве что с помощью острого меча.