Чтение онлайн

— Если они еще живы, то придут незаметно. Чтобы застать нас врасплох.

На мгновение они оба повернулись посмотреть на Джоанну, к которой успел присоединиться Уилл. Мальчик равнодушно стоял рядом и смотрел, как сестренка набирает полный передник яблок. А сзади них из хлева глотнуть свежего воздуха вышел Томас. Поскольку солнце светило ему в спину, черт его лица было не разобрать, и они видели лишь темный силуэт и обманчиво спокойную позу. Привычным движением Томас повернул голову слева направо, бегло осмотрев окружающие леса и поля, но Марта знала, что его подчеркнутое спокойствие вовсе не означает пассивность. Это была концентрация силы перед грозящей опасностью.

К Марте подошел Уилл, закрыв ладошками уши, и ткнулся головой ей в колени.

— У меня голова болит, — сказал он капризным голосом.

— Это твои проказы там засели, Уилл.

Волосы мальчика торчали взмокшими прядками, и Марта, шутя, потянула за одну из них, а потом машинально провела рукой по упругим округлостям детского лица. И вдруг почувствовала, что у ребенка горят щеки. Марта быстро притянула мальчика к себе и посмотрела ему в лицо. Он был весь красный, под нижними веками стояли слезы, как бывает при лихорадке. И даже сквозь рубашку Марта почувствовала, что мальчика бьет озноб. Она услышала, как за спиной у нее, пробормотав проклятие, ахнул Джон, тоже увидевший, что ребенок заболел. Схватив мальчика, Марта побежала в дом, на время забыв и наемных убийц, и все свои страхи, кроме одного — страха смерти от оспы.

Через три дня у Уилла появилась сыпь, сначала на языке в виде белых гнойных пустул. Жар усиливался, и мальчик то потел, то дрожал от озноба, запутавшись в одеялах, которые постоянно сбивал ногами. Мужчин отправили жить в хлев и туда им приносили еду, а также новости о самочувствии мальчика. Джоанну Джон отвез к Тутейкерам, чтобы она переждала там заразный период болезни.

Каждый час женщины протирали лицо ребенка прохладной тканью, заставляя его проглотить хоть ложечку воды или бульона, даже если его рвало в стоящее у кровати ведро. На четвертый день Уилл лежал без движения, с запавшими глазами, так что Марта снова и снова наклонялась к нему, чтобы пальцем ощутить его легкое дыхание.

В начале кризиса болезни Пейшенс вела себя спокойно, и Марта была рада, что кузина все свое внимание уделяет сыну, с любовью обнимая его, когда они меняли мальчику рубашку или переодевали его во все чистое. Но по мере того как Уилл меньше и меньше реагировал на их уговоры попить, поесть или повернуться, в голосе Пейшенс появились истерические нотки. Вечером четвертого дня Пейшенс расплакалась и, схватив Уилла, принялась с силой раскачивать его, умоляя:

— Уилл, будь же умницей! Уилл, ты меня слышишь? Ты должен встать! Ну, вставай же!

Очень нежно Марта отняла ее руки и уложила мальчика назад в кровать. Кровать эту Даниэль привез Пейшенс после свадьбы, но теперь — Марта точно знала — ни Пейшенс, ни ее муж никогда больше не лягут в нее. Если они сами выживут, то кровать будет сожжена вместе со стеганым одеялом, пропитанным потом больного ребенка.

Утром пятого дня Уилл почувствовал себя лучше, лихорадка спала, и озноб бил его меньше. Очнувшись, мальчик попросил хлеба и горько заплакал, когда услышал, что можно только бульон. Блестящими глазами он смотрел, как женщины перемещаются по комнате, но был слишком слаб, чтобы двигаться самому, и лишь глотал жидкость, которую ему по ложечке вливали в рот. К полудню у него опять начался жар, дыхание стало более тяжелым, а когда мать, сидевшая на краю постели, наклонилась, чтобы его погладить, прошептал:

— Позови Марту.

Марта стояла в изножье кровати, но, прежде чем подойти к мальчику, непроизвольно посмотрела на кузину. Спина Пейшенс словно одеревенела, голова склонилась ниже, плечи напряглись. Не оборачиваясь, она проговорила:

— Принеси воды.

Это было сказано тихо, но всю комнату, точно тлетворный запах, заполнила ярость, Марта поспешила выйти, чтобы налить еще миску воды.

На мгновение она остановилась у входной двери и увидела, как Томас взволнованно мерит шагами двор. Заметив ее, он тоже взглянул ей в лицо, чтобы понять, как обстоят дела. Покачав головой, она повернулась и направилась к двери спальни, где ее ждала Пейшенс.

Марта наткнулась на кузину у самой двери и резко остановилась, так что из миски на пол пролилась вода. Она сразу заметила играющие желваки на лице и натянутые жилы на шее разъяренной женщины. Одной рукой Пейшенс опиралась о косяк, другой держала дверь, загораживая собой дорогу в спальню. Когда она попыталась заговорить, губы ее дрожали. Наконец, прерывисто дыша, Пейшенс произнесла:

— Почему у меня умирают дети?

Злобно посмотрев на Марту, она захлопнула дверь, а потом заперла ее на засов.

Уилла не стало в ту же ночь. Марта явственно почувствовала момент его смерти, хотя, не имея доступа в спальню, сидела за столом в общей комнате. До нее донеслось тихое, сдавленное стенание, когда Пейшенс уткнулась головой в одеяла, бесконечно повторяя: «Нет, нет, нет...» Вскоре ее голос стал громче, потом перешел на крик и причитания по умершему, продолжавшиеся, пока не появился Даниэль, который, услышав, как она голосит, выскочил из хлева и чуть не вышиб дверь. Отодвинув засов, Пейшенс свалилась к его ногам, а Марта, спотыкаясь, побрела к своей кровати. Она надеялась, что придет сон, потому что была совершенно измотана, но на подушке увидела игрушку-дикобраза, забытую там Джоанной, ту самую, которую Уилл с таким увлечением пытался разобрать, и разрыдалась, кусая подушку.

На рассвете Уилла, завернутого в стеганое одеяльце, повезли хоронить. Даниэль сидел на месте возницы, а Пейшенс брела рядом, как кающаяся грешница. На Марту она не смотрела и злобно отпрянула, когда та попыталась положить руку ей на плечо. Когда повозка скрылась из виду, Марта осталась стоять, глядя на бледные кучевые облака и летящий на юг косяк птиц, подобный волнам, расходящимся от носа большого корабля, и ей захотелось опуститься на землю и остаться так на всю зиму под покровом тяжелого снежного одеяла. Впервые за эти дни к ней вернулись тревожные мысли о наемных убийцах, смешавшиеся с горем, как гибельная отрава.

Так стояла она во дворе, пока не почувствовала, что рядом появился Томас. И не успел он обнять ее, как она, открыв рот, зарыдала во весь голос, и ниточки слюны смешались с ручьями слез на ее подбородке. Накануне ночью она тоже плакала, долго переживая невозвратимую утрату. Но сейчас это были бесполезные слезы кормилицы, у которой из набухших грудей льется ненужное молоко, слезы той, кто была и няней, и ночной сиделкой умершего ребенка, это был плач мачехи, опекунши, чьи сетования не должны раздаваться громче, чем стенания беспомощных родителей.

Взяв за руку, Томас повел ничего не видящую, спотыкающуюся Марту по тропинке к реке. Они медленно поднялись по берегу, и их одежда промокла от густой росы на листьях папоротника, что пучками рос по склону. Томас усадил Марту прямо на эти листья у края воды. Они сидели рядом, и Марта вытирала лицо передником, который очень быстро насквозь промок от слез. Они бездумно смотрели на омуты и мелкие водовороты, еще не наполненные осенними листьями.

— Я говорил тебе, что в Англии у меня была жена, — начал Томас. Он повернулся к ней лицом, осторожно обняв ее за плечи. — Но у меня был еще и сын. Он умер вместе с матерью.