Жена поневоле
Шрифт:
Остановившись на середине пути к дому, Кира присмотрелась: на сочных плетях плюща появились пожелтевшие листья, отцветшие соцветия рододендронов коричневыми болезненными пятнами висели среди зелени листьев и бело-розовой пены цветов, на клумбах среди цветов виднелись сорняки – заботливые руки садовника давно не приходили на помощь природе, удаляя отцветшие цветы и сорняки. В этом саду в конце лета поселилась осенняя печаль увядания.
Отгоняя тревожные мысли, Кира подошла к дому.
– Сюда нельзя, гражданочка! – остановил ее молоденький полицейский на первых ступеньках полукруглого мраморного крыльца перед дверью. – Остановитесь!
Ларион зарычал, но Кира погрозила ему пальцем – «нельзя» и взяла за ошейник.
– Я здесь живу! – решительно заявила она, поднимаясь на следующую ступеньку. – Посторонитесь, пожалуйста, мне нужно войти.
Но из приоткрывшейся входной двери на крыльцо вышел плотненький среднего роста мужчина, одетый в темный костюм и клетчатую рубашку, и закрыл собой открывшийся дверной проем.
– Что здесь происходит? – поинтересовался он у полицейского, всем своим видом игнорируя женщину, и шагнул вперед, прикрывая дверь.
– Да вот… – полицейский кивнул в сторону Киры и сообщил: – Рвется в дом, говорит, что живет здесь.
– Это вы, здесь живете? – недовольно спросил мужчина и, через плечо посмотрев на нарушительницу порядка нагловатыми маленькими глазками, медленно повернулся и представился: – Капитан Знаменский Олег Рудольфович. Зачем же вы нарушаете порядок, гражданочка? Вам же сказано – сюда нельзя!
Они были примерно одного роста, одного возраста, даже волосы у обоих были русого цвета – на этом их сходство заканчивалось, и начинались различия. Волосы у него были блеклые и жиденькие, у нее же – пышные волнистые с золотым отливом. Глаза у нее были светло-карие с золотыми искорками, у него зеленовато-карие с желтыми разводами, да и пахло от них по-разному: от нее – свежестью и дорогими французскими духами, от него – резкой смесью дезодоранта, пота и дешевых сигарет.
Почувствовав неприятный запах, Кира поморщилась – она очень чутко реагировала на резкие запахи. Ларион чихнул и зарычал – запах ему тоже не понравился.
Это брезгливое выражение женщины и собаки очень не понравилось полицейскому капитану – ишь, нос воротят… интеллигенция вшивая…
– Пока идет осмотр места преступления, в дом никто не войдет. Так что, гражданочка, давайте свои документы и подождите на крылечке.
Он протянул руку и шагнул с крыльца на ступени.
Ларион оскалился, прыгнул вперед, защищая хозяйку, и попытался укусить протянутую руку мужчины, но Кира за ошейник удержала собаку, однако сама поскользнулась: высокий каблук черной босоножки «поехал» по скользкому мрамору, нога подвернулась и, ухватившись за руку полицейского чина, она упала с крыльца на колени, таща за собой по ступеням и опешившего капитана.
– Ларион нельзя! – закричала Кира, едва сдерживая лающего и рвущегося пса. – Зачем вы ко мне руки тянете? Не видите, что собака рядом? Из-за вас я упала! – теперь Кира кричала на полицейского капитана. – О-ой-е-ей! – стонала она, больно ударившись коленями о мраморные ступени.
– Что здесь происходит? Не трогайте ее! – крикнул подбегающий к дому Николай полицейскому капитану. – Пустите ее! – Николай помог гостье подняться, глаза его метали молнии. – Ничего себе представители закона! С женщиной подрались! – громко возмутился он, поднимая отлетевшую на дорожку дамскую лакированную сумочку и пытаясь за ошейник тоже придержать лающего пса. – Надо на него, Кира Дмитриевна, жалобу начальству накатать. Я вашим свидетелем буду!
– Да нет, Коля… – опираясь на руку молодого человека и отряхивая от пыли черные шелковые брючки, начала было Кира защищать ни в чем не повинного капитана, но, вдруг, услышав растерянный голос мужчины, минуту назад такого самоуверенного и сердитого, неожиданно замолчала.
– Вы, все неправильно поняли, – заволновался представитель закона, пытаясь прояснить ситуацию и отходя подальше от шумливой троицы. – Никто ее не толкал! Женщина сама упала из-за собаки…
– Сама! – наигранно возмутилась Кира, успокаивая Лариона и крепче берясь за ошейник. – Как вам не стыдно, капитан! Вы хотели меня оттолкнуть, а собака на вас набросилась! Я еле его удержала, чтобы он вас не покусал. Все видели!
– Да нет же, женщина, – покрываясь красными нервными пятнами, оправдывался следователь, пятясь от прыгающего на него пса – он и не думал, что простой колли может так рьяно защищать свою хозяйку. – Я только руку протянул за вашими документами…
– О-ой! Больно! – застонала Кира, сгибаясь пополам и хватаясь за лодыжку. – Наверно, я ногу сломала.
Растерянно хлопая голубыми глазами, Николай с жалостью смотрел на стонущую от боли женщину – вряд ли можно сломать ногу, поскользнувшись на ступенях крыльца, хотя кто знает… Он вызвал по рации из служебного помещения над гаражом телохранителей и, пока они бежали к дому, помог Кире присесть на ступени.
С болезненным видом потирая ногу, хотя боль гнездилась совсем в других месте: в коленях, боку и в пальцах, Кира быстро анализировала ситуацию – полицейский капитан поверил в то, что, возможно, она, и правда, сломала ногу и, похоже, очень испугался за свою репутацию.
Но чего-то явно не хватало… Чего?
Подумав немного, Кира догадалась – не хватало слез! Ведь слезы – это, женское оружие. Она убедилась в этом, когда, добиваясь своего, рыдала на плече…
Сжав кулаки с такой силой, что ногти врезались в ладони, Кира заплакала.
Крупные прозрачные слезы, словно жемчужные бусины, покатились из ее застывших широко открытых глаз. Они капали на серую с черными разводами шелковую футболку и тут же растворялись, исчезали в стальном цвете шелка, делая его темным и таинственно влажным…
На мужчин, и правда, женские слезы произвели неизгладимое впечатление – соляными столбами они застыли на мраморном крыльце и дорожке, беспомощно глядя на плачущую женщину.
А Кира, вспоминая самые печальные события своей жизни, отдалась на волю жалости и напропалую жалела себя, глядя в пространство остановившимся взглядом.
«– Бедная я несчастная! Одинокая, горемычная! Никто меня не любит! Никто не жалеет! Никто корочки черствой не подаст и не заступится за сироту неприкаянную! Нет ни дома у меня, ни пристанища на ночь! И некуда мне, разнесчастной, приклонить свою буйную головушку – ото всюду меня прогоняют! Никто не пустит меня в свой дом, никто ножки мне не омыть натертые, израненные! Никто не обнимет меня за плечи, не выслушает боль-печаль мою, не погладит по голове, как маленькую, не приголубит! Никто слез моих не осушит и не разделит со мной мое горе-горькое! Бедная я несчастная! Одинокая, горемычная!»
Она вспомнила, как совсем маленькой трехлетней девочкой в гостях у родственников на Украине заблудилась на колхозной бахче среди огромных полосатых арбузов; как шла наугад по бесконечному полю и падала на сухую комкастую землю, цепляясь маленькими ножками за длинные толстые арбузные плети; как плакала от страха и голода, забившись от обжигающих солнечных лучей под колючие лопухастые арбузные листья; как долго-долго ковыряла палочкой твердую полосатую арбузную корку, чтобы хоть как-то утолить мучительные жажду и голод; как тряслась от страха в ночной холодной темноте и плакала от счастья, когда поздно ночью ее все-таки нашла спущенная с цепи хозяйская собака, которую она украдкой кормила привезенными из Москвы гостинцами: печеньем и половинками шоколадных конфет (девочкой Кира так любила шоколад, что не в силах была отказаться от любимого лакомства и собаке доставалась только часть его). Вспомнила о том, что недавно развелась с мужем; вспомнила свой бурный страстный роман, прервавшийся в одно мгновенье; вспомнила, что три недели назад уехал с отцом в Германию на лечение ее бывший жених, пятнадцать лет назад так и не решившийся на ней жениться, а недавно у них наметилась новые отношения, а он уехал… и на сегодняшний день она осталась совсем одна – дочки и родители отдыхают на море, а она прозябает в душной и пыльной Москве и занимается, черт знает чем…