Женечка
Шрифт:
Мирек полез за шкаф и легко извлёк штук десять холстов.
– Любуйтесь!
Первое полотно было немного потрескавшимся, изображало аляповатую вилку с наколотой на неё банкой тушёнки, косой и красной. В правом нижнем углу – размашистый автограф автора. Прелестно.
Вторым вылез портрет: плосколицая женщина в зелёном платье с глубоким вырезом и открытым задом. Она стояла на коленях, лицом к зрителю, и жадно ела чёрное яблоко. Надпись под картиной гласила: «Маня, я вас люблю!». Третья картина была акварельной и снова изображала женщину, теперь уже голую, погружённую в бассейн, полный дохлой рыбы. Небрежные подтёки на рыбинах явственно передавали подпорченную чешую, делая картину ещё более отвратительной.
– Дайте угадаю, Мирек, этот шедевр называется «Утро после оргии»? – с ядом спросила Фиса.
– «Гниение бабы в быту», – Мирек усмехнулся, будто бы не заметив шпильки в свой адрес. – Осталось всего два экземпляра, берите – не пожалеете.
– Не люблю чужие трагедии. Будет на меня поглядывать со стены своим тоскливым взглядом… Бр-р-р! Давайте следующую!
Следующей была девочка на качелях, с наливным личиком, похожим на спелый персик. И абсолютно синяя. Синяя кожа, волосы, синие бантики, платье синее и туфельки.
– Ваша дочь? – Фиса приподняла бровь.
– Отчасти. Рисовал по памяти.
– А почему синяя?
Мирек загадочно улыбнулся и промолчал.
– Лучше взгляните на это.
Следующая картина была очень пёстрая, так что Фиса не сразу разобрала, что здесь нарисовано. Потом пригляделась – растянутый на дыбе худющий человек, по бокам от него два толстяка – один в немецком платье, а второй в пышном боярском одеянии.
– Терзают несчастную Польшу? – предположила Фиса, одарив Мирека лукавым взглядом.
– Но! Вот сейчас вы на удивление точны, любезная пани. Это полотно не имеет копий, я писал его три дня без продыху, переживая всю боль польского народа.
– Неужто?
– Не верите… А, между прочим, когда наши восстали в шестьдесят третьем, моя мать была совсем девчонкой. Бабка с дедом сочувствовали повстанцам, укрывали в своём доме раненых. Мать их перевязывала, кормила, штопала рубахи и штаны… Сам я застал эту поганую русификацию, московиты рвали когтями всё польское! Сколько раз, будучи школяром, ходил, клеймлённый табличкой «Я сегодня говорил по-польски». А отец моего товарища, рябого Чарека, степенный такой ксёндз, шагнул с табурета, когда из костёла вытурили его ваши попы. Вместе его из петли доставали. Я, безбожник, спать не мог три ночи.
Фиса тихо хмыкнула.
– Заковать всех в кандалы, это вы можете, это вы любите. А меж тем, пока у вас, русских, на троне был тиран Грозный, наш Стефан Баторий принёс Польше демократию. Мы – первые создатели конституции и утопим в крови любого, кто встанет между нами и свободой!
– Совершенно согласна с вами, Мирек. Помню, какой-то шпик, уже почивший… Как же его фамилия… А! Катков из «Московских ведомостей», посмел заявить, что Польша – неотъемлемая часть России! Что либерализм вреден, что он развращает молодёжь…
Здесь Фисе вспомнились «кофейные заседания» либерального кружка, который она посещала. Господина Каткова там отчаянно ругали, называли ретроградом и сволочью. Фиса старалась не отставать от всех, хоть и не держала в руках ни одного номера «Московских ведомостей».
– …только это невдомёк Николаю Кровавому, – всё ещё распалялся Мирек (половину фразы Фиса прослушала). – Что вы об этом думаете, любезная пани?
– Думаю? Ах, бросьте, Мирек, скоро этой нищей империи придёт конец, и Польша будет свободна. Давайте лучше о хорошем. Я, пожалуй, куплю у вас вот это полотно, с яблоком. Оно чудно украсит гостиную.
Картину завернули в шелестящую бумагу, но, упакованная, она так и осталась стоять у софы. Зато открылась бехеровка, достались лафитники, нарезалась бритвой «симиренка». Фиса предложила выпить за приснопамятную свободную Польшу, и Мирек тост оценил. Смакуя травянистый привкус, они смотрели друг на дружку, кажется, понимая, какой глупостью будет сейчас продолжать разговор. Софа начала казаться невозможно колючей. «Я нервничаю. Это плохо», – подумала Фиса. Игра шла к очевидной развязке. В голове была одна фраза, из титра какой-то польской трагедии, на которую ходила давным-давно с Зинкевичами. Фраза принадлежала томной красавицееврейке, нежившейся в объятьях возлюбленного. Запомнилось, надо же. И Фиса, накрыв ладонь Мирека своей, произнесла бархатно и нетерпеливо:
– Pocaluj mnie.[6]
Снова будто в холодную воду нырнула. Если бы Мирек сейчас сморозил какую-нибудь шутку, расцарапала бы ему лицо. Но тот всё понял – их губы встретились, и Фиса почувствовала, что летит. Мирек целовал требовательно, пачкаясь в её помаде, нижней губой то и дело касаясь Фисиного подбородка. Притянул к себе за затылок, стаскивая тюрбан и портя причёску.
Как он был умел, чёрт побери, как распалял! Неловкий Алексей казался теперь Фисе полным ничтожеством. Опьянённо она целовала шею Мирека, чувствуя некий хвойный cologne, позволила приспустить с плеч платье и тихо вздыхала, когда ключицы гладили прохладные пальцы. Немного пробирало волнение – «если сейчас оторвёмся друг от друга, придётся ведь объясняться».
Мирек прервался первым – хлебнуть опасно темнеющего портвейна из надтреснутого лафитника.
– А вы хороши, – выдохнула Фиса, пальцем стирая карминовые пятнышки у кромки губ.
– Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила, – хохотнул Мирек. – Брось, пани Фиса.
Возмущаться не было желания, порядком опьянённая голова шла кругом, в теле появилась приятная разнеженность. Что ж, подумалось, теперь не голословны шепотки почтенных матрон о порченности и порочности молодой жены достопочтенного господина Горецкого. Фиса прекрасно знала, о чём бурчат за её спиной эти вдовствующие клуши, однажды даже подпалила как бы нечаянно уроненной свечой во время службы платье Марьи Леонидовны, особенно рьяной старушенции. Сейчас это всё казалось ребячеством. Зачем терзать себя мыслями о том, что подумает про тебя это разлагающееся помещичье общество? Разве перед кончиной мира не правильно показать их выдуманному божку кукиш и утопить в сладких грехах свою одноразовую жизнь?
Пока Фиса постигала новые истины, Мирек достал склянку с кокаином и ногтём напудрил нос. Предложил – не отказалась. Хотелось вновь эйфорийной лёгкости, что была в ночном угаре, желалось распутных рук первосортной драни. Фиса шмыгнула, и дальнейшее вдруг перекатилось, как в народных сказах, обернулось вакханской мешаниной из лопнувших шнурков корсета, бряцанья пуговиц, сбившихся дыханий и мокрых поцелуев. Вначале Мирек пытался вжать Фису в софу, но получил рваное «нет» и был повержен – сама избавилась от юбки и, взобравшись на поджарое туловище, игриво куснула Мирека за шею. Ответом были горячие губы и сжимающие до боли руки.
На мгновение Мирек будто бы очнулся, забормотал про американскую мануфактурку, но искушённая Фиса оборвала его:
– Не нужно никаких… чехлов… Это только помешает… Я должна открыть секрет – я бесплодна. Со мной ничего не сделается… Ну же, не медли!
Всё вздор, всё пепел! Ей подарком было то, что Алексей называл божьим наказанием. Мирек усмехнулся, его огромные зрачки заблестели. В порыве страсти Фиса повторила свой укус, с жаром наблюдая, как искажается лицо треклятого поляка.
– Кошка, – фыркнул он.