Чтение онлайн

– Зачем это?

– Вот! Они ж не себе покупают, а богатеньким, на заказ! Ну, там какое дело. Звонишь ты, к примеру, антиквару и говоришь, что хочешь портсигар, принадлежавший Наполеону. Ну захотелось тебе, и все! Антиквар говорит – без проблем. У него портсигара нет и быть не может, но он сообщает своим, что ему нужно. Те говорят, что нужно им. Рассасываются по разным местам, у кого скупают, где на аукционах перехватывают. Потом собираются вместе, выставляют все свою добычу и играют в закрытый аукцион. Твой антиквар покупает тебе портсигар или меняет его на какой-нибудь горшок. К этой сумме прибавляет издержки плюс моральный ущерб, то бишь полученное им в процессе поиска удовольствие. И называет цену тебе.

– Скучно, – сказала Ева.

– Подожди, это только первый день, потом все так завертится, и публика тут совсем другая. Опять же, шулеры-картежники, ты не кривись, я ж не про мелкоту всякую. Эти играют по-крупному, без казино всяких и налогов, естественно, суммы фантастические, у них свои авторитеты и специалисты.

– Помру со скуки…

– А толстые мальчики в красных пиджаках, когда на них налоговая уголовное дело заводит, становятся очень даже пугливыми и глупыми! А уголовные дела на налоговых боссов, это ж мечта! А умные дяди и тети финансовых пирамид!

– Все. Замолчи, похоже, я просплю здесь не один месяц.

– Ну, тогда тебе просто повезло, что я такой активный!

– Ты – просто погремушка.

– Что это такое – погремушка?

– Не знаю. Яркая такая, вроде волшебная, а внутри – горох сушеный. Ты же должен быть принципиальным, правильным, за тобою борьба, высшее образование…

– Я очень принципиальный. Ты даже не представляешь, какой я принципиальный, только мои принципы – это жизнеспособность. Я сделал себя, я – лучший, почему же мне не сделать самому себе приличную жизнь, не причиняя при этом вреда государству, которое не может мне эту жизнь обеспечить??

– А что тогда, по-твоему, делаю на этой работе я?

– Занимаешься романтикой и самокопанием, но тешишь себя надеждой, что искореняешь зло. А его нет, зла! Учись у Востока. Зло само по себе не существует, оно живет внутри добра. Вот так. А добро – внутри зла.

– Эти твои принципы… Ты всем рассказываешь о них? – Ева словно проснулась и с интересом разглядывала Волкова.

– Нет. Только тем, кого выберу.

– Почему ты выбрал меня? Почему? – спросила Ева, поднимаясь со стула.

– А ты проблемная. Не в ладах с начальством, и вообще… Ты отстреливаешь крутых мальчиков на допросах, как только им дают срок. Ты уже приговорила их к смерти, а им дают лет пять-восемь. Ты тоже пытаешься определить себя, но не понимаешь, что рассудительный практицизм лучше романтического максимализма.

– Получается, что ты предлагаешь использовать мой романтизм на практике? Слушай, Волков, может, ты просто издеваешься?

– Пошли лучше в зал, выпустишь пар, а я покажу тебе несколько приемов. Ты ведь держишь меня за урода, но и твоя красота вредит, потому что ты ее себе не делала, тебе ее дал бог, а бог часто бывает таким неразборчивым.

Стас Покрышкин задумчиво рассматривал великолепного голого мальчика с едва обозначившимися бугорками мускулов. Мальчик был восхитительно безволос, у него не было растительности даже на ногах. Мальчик лежал очень «кинематографично», разметавшись на огромной кровати. Стас вздохнул глубоко и отчаянно: при всей своей неповторимости, мальчик был совершенно бездарен. Километры испорченной пленки шуршали в ванной Покрышкина, образуя подобие фантастических черных облаков на белом кафельном полу, потому что Стас в исступлении и раздражении разорял видеокассеты, выпотрашивая их. Покрышкин пинал эти черные облака ногами. Мальчик был третьей попыткой Стаса. До этого он с отвращением терпел пару дней вонючего и заросшего длинной бородой оператора с таким индивидуальным представлением о съемке и пространстве, что даже сам Стас не понял, что именно они снимали целый вечер. Полная мешанина из внезапно возникающих на весь экран тонких стаканов, брошенных невпопад чулок, а когда камера этого модного оператора повторила несколько раз изгибы телефонного шнура на полу, Стасу просто захотелось блевать, как при укачивании. «Крови не надо, – заявил этот умник, – кровь – это пережиток прошлого, заставим зрителя напрячь мозги и поразмышлять, что это они увидели!» Стас попробовал показать ему, что именно требуется снимать, когда обнаженная женщина употребляется сразу двумя очень приличными мужчинами, один из которых к тому же негр. «Старик, – объяснил ему бородатый, – это же полная заморозка, так больше не делают. Я сниму тебе ее пятку, но сниму талантливо, у тебя от ее пятки волосы закучерявятся!»

Второй оператор настаивал на применении спецэффектов, употребляя незнакомые Стасу слова «отцифровка» и «заем-контакт». Отличную натуру он просто снял в полный рост и отпустил домой, потом сел за компьютер и довел Стаса до судорог. Все эти прекрасные голые девочки удлинялись различными своими органами то в одну, то в другую сторону на фоне беспросветной живописи Босха. Он на полном серьезе уверял Стаса, что если туда «присоединить» еще танцующего под еврейскую музыку Гитлера из архивных пленок, то будет «ну просто отпад!».

Стас испытывал приступы отчаяния, вспоминая работу с Ангелом Кумусом, когда достаточно было только чуть шевельнуть рукой, и Кумус брал кадр так эффектно и правильно, что хотелось просто расцеловать его. Кроме всего, у Ангела был врожденный вкус. Когда он начинал прятать взгляд, стараясь не смотреть на натуру, Стас быстро с этой натурой прощался и никогда не жалел об этом: он отдавал себе отчет в том, что если натура не нравится оператору, он никогда не снимет ее правильно и хорошо. Выход был один: найти Ангела Кумуса и так его у себя запрятать, чтобы никто не нашел.

Исчезновение Ангела из психиатрической больницы Стас воспринял как полную катастрофу. Он бы вытащил его из любого учреждения при помощи денег, но найти даже очень странного человека в Москве было почти невозможно. Ангел нигде не жил. То есть у него не было прописки, потому что квартиру свою Ангел продал уже давно и попался Покрышкину голодный и бездомный, с такой дорогой видеокамерой за плечом, что Стас до сих пор не понимал, как он с такой камерой прожил на улицах хотя бы пару дней.

Стас разбудил мальчика, сунул ему в руки одежду, деньги и вытолкал за дверь. Стас понял, что без Ангела-оператора ему конец. Поэтому он устроился поудобней возле телефона.

Черепаха Макс очень медленно и очень осторожно припаивал последний контакт в небольшом взрывном устройстве, когда телефон тренькнул звонко и явно невпопад. Макс задумчиво посмотрел на испорченную работу, аккуратно отложил паяльник и погладил телефон, прежде чем взять трубку. Рука у Макса была такой величины, что при поглаживании древний телефон скрылся под ней полностью.

– Кто это звонит такой умный и такой неосторожный? – спросил Макс медленно. Он вообще говорил и двигался очень медленно.

– Черепаха, – сказали ему в трубку, – помоги мне, а я помогу тебе.

– Как?

– Я ищу Ангела Кумуса, помнишь, оператор снимал тебя год назад, малыш с хвостиком… Ну, ты еще ел у меня младенцев, помнишь, мой фильм «Ужин людоеда»?

– Я спрашиваю, как ты, мокрица, можешь мне помочь?

– А! Ну, я знаю, что ты самый лучший организатор приколов, а я хорошо делаю спецэффекты. Можно изобразить чью-нибудь смерть на большом банкете, кровь и мозги по стенке. Натуральность гарантирую. Все это можно хорошо снять на пленку и потом еще целый год смеяться, показывая крупным планом физиономии гостей. Алло! Ты меня слышишь?