Чтение онлайн

Значит, физиология еще в глубокой древности победила философию. Оттого-то, быть может, теперь в статистике о калмыках рубрика преступлений, прямо вытекающих из расторжимости брака, чиста.

Строгий европейский пурист, быть может, скажет, что при подобных условиях расторжение брака — обыкновенное, чуть не ежедневное между калмыками явление — развращает только народ и потворствует страстям; вследствие чего и их семейная жизнь не дает детям нравственно-религиозного воспитания. К счастью, — нет. Развод у них, как мы и прежде говорили, очень и очень редкое дело, на которое калмык только в чрезвычайно важных случаях решается. Кажется, что сама расторжимость брака приводит к отрицательным последствиям: смягчает строптивые характеры, долее поддерживает между супругами взаимную друг к другу любовь и уважение, на чем, понятно, воспитание юного поколения только выигрывает. По крайней мере, мы встречали между калмыками нежных родителей и почтительных детей чаще, чем того сами ожидали.

Женщина-калмычка, уверившись в своей беременности, объявляет о том мужу, и с тех пор ложа с ним не разделяет… Благодаря крепости физических сил (а номадки могут ими смело похвалиться) повивальное искусство при самих обыкновенных приемах заключается единственно в умении отнять пуповину. Для этого заранее припасается маленький, хорошо оточенный и непременно новый калмыцкий ножик, который после известной операции родильница прячет в сундук и сохраняет как святыню. Вторично в подобном случае этот ножик употреблен быть не может. Бывает, что в трудных родах приглашают на помощь и постороннего мужчину, который если не искусно, то во всяком случае сильно обеими руками обхватывает родильницу в пояс, что будто бы облегчает роды. Хотя закон (статья 109) за такую помощь назначает в награду лошадь, но и тут охотника найти трудно, так как суеверный калмык полагает, что от того он потеряет силу.

Муж не бывает при родах: это не принято. Родившегося младенца тотчас обмывают теплою водою и завертывают летом в пеленки, какие у кого есть, а зимою в молодую овчину и привязывают к лубочку, чтобы удобнее было держать ребенка, а у кого есть, то к люльке «юльге» [10] особого, довольно замысловатого устройства.

Замысловатость, впрочем, заключается собственно не в люльке, а в особенном снаряде «цорго», очень похожем на мужскую туфлю без задника. Он деревянный, в верхней части пустой, с отверстием и с желобками на дне, которое мы, для удобнейшего понятия, назовем подошвою — по-калмыцки «тавик». Таким образом устроенный снаряд кладется между ног ребенка так, чтобы конец тавика выходил немного за край люльки, а ребенок обхватил снаряд ногами. При такой предосторожности ребенок не преет, потому что моча стекает по желобкам снаряда. В гигиеническом отношении, при условиях кочевой жизни, особенно зимою, когда ребенка невозможно часто раскрывать для соблюдения чистоты, «цорго» — снаряд незаменимый. Но с другой стороны, он, несомненно, способствует образованию кривизны ног, чем по большей части калмыки отличаются и которая, по мнению многих, будто бы полезна для верховой езды.

Окривление ног считается физиологическим недостатком калмыков (у многих оно едва заметное), но происходит искусственно и вследствие привычки, прежде всего от снаряда «цорго», о котором мы сейчас говорили, а еще более от особенного способа нянчить детей. У калмыков нянчат не так, как у нас, — на руках, а сажают ребенка верхом на левое бедро и слегка поддерживают рукою. При условиях кочевой жизни, когда женщине с ребенком приходится иногда ехать верхом (они ездят по-мужски), такая манера нянчить детей самая удобная. Дитя, из боязни упасть (что очень понятно), крепко держится, обхватив бедро матери ногами, которые мало-помалу приобретают оттого замечаемое в них окривление. Так или иначе, но во всяком случае кривизна ног не считается общим физиологическим недостатком калмыков, а следствием неправильного воспитания детей в первом возрасте. Возвратимся к новорожденному ребенку, которого мы оставили ради замысловатой люльки.

Как только обмоют и уберут ребенка, тотчас дают ему соску из полусваренного курдючного сала, которое послабляющим действием на желудков, способствуя очищению его от меконии (первородного кала), вероятно, тем самим предохраняет и от детской, так называемой младенческой болезни, неизвестной калмыкам. Родильницу же поят горячим «шюлюном» (бульон из бараньего мяса), который, производя обильный пот, целебно действует на потрясенный организм женщины.

Когда у матери появится первое молоко «уурук», тогда она должна в первый раз покормить грудью ребенка непременно в присутствии мужа, которому при этом случае подносит чашку «арзы» (водки из молока). Отец выпивает арзу и нарекает ребенку имя. Обычай этот называется «юсун арза». Если родители новорожденного ребенка люди бедные, сами не имеют родителей или старших близких родственников, то этою церемониею все и оканчивается. В противном случае обряд продолжается по следующей программе, от которой отступить не каждый калмык согласится.

Тогда, т. е. после «юсун арза», отец не нарекает имени ребенку, а отправляется для исполнения этого обряда в «большую» родительскую кибитку, с поклоном и подарками калмыцкого вареного чая, арзы, непременно целиком сваренного барана, бубликами и прочим. Мать с ребенком, положенным в люльку или на лубок, подойдя к родительской кибитке, не должна переступить порога, пока к тому не будет приглашена свекром или свекровью. Вошедши в кибитку, она кладет дитя у подножья бурханов и делает три земные поклона, что исполняют и все присутствующие. После того отец нарекает ребенку имя, произнося троекратно следующую формулу: «во имя Бога, нарекаю тебя так-то». В заключение старший присутствующий вынимает из принесенного барана сердце, отрезывает маленький кусок и дает в рот ребенку, а остальное кладет бурханам в жертвоприношение. Затем все чинно садятся по местам (без посещения хотонных соседей такое событие не обходится), и начинается обильное угощение. Все поздравляют родильницу, кладут деньги «на зубок» и дарят, кто что может.

Если отец родившегося ребенка настолько богат, что его не пугают излишние издержки, то на этот случай приглашает и гелюнга, который, справившись предварительно во всезнающей книге «зурханном», нарекает ребенку другое имя, назначает, из какого цвета материи должен быть сшит тельник «бу» и какие молитвы в него положены. Последними тут же снабжает родителей, за приличное, конечно, вознаграждение.

Но если отец ребенка разочтет, что приглашение гелюнга обойдется ему дорого, то просто берет «бортого» арзы, кирпич калмыцкого чая да рубля два денег, садится на коня и едет к гелюнгу, который, приняв приношение, заочно нарекает имя младенцу, дает молитву для тельника и отпускает домой родителя.

Калмык довольный, скачет во все лопатки в свой хотон; но где-нибудь по дороге, случается, завернет к приятелю, неосторожно потянет на радости «арке» или русской водки, и — долго ли до греха — теряет молитву и забывает не только цвет будущего тельника, но даже нареченное гелюнгом имя… В случае такого несчастья вторичное исполнение обряда откладывается на неопределенное время, а иногда и вовсе оставляется…

День наречения имени у калмыков называется «мелягудын хюрюм» и считается днем рождения, хотя бы ребенок родился месяцем или более раньше. День этот заранее известен родителям, так как по их просьбе «зурхачи» назначает счастливый день для подобных дел. Но и после этого все калмыки считают свои лета не с этого дня, а с праздника «зула»; о чем мы обширнее поговорим в своем месте. При рождении дочери и обряд бывает короче, и угощение проще. Видно, и у номадов, как и у нас, появление на свет дочери не так радует отца, как рождение сына!..

Оставим на время женщину-калмычку, для того чтобы объяснить калмыцкий обряд наречения имени новорожденному ребенку.

Буддизм индифферентно относится к этому обряду и даже не дозволяет нарекать младенцу таких имен, какие при жизни носили буддийские праведники и люди, угодившие Богу, в том внимании, что это было бы отклонением святости первых и высокомерием последних. В силу такого учения ни один калмык не носит имени Хоншиш, Люта, Шакчжимюни, Зункоба, Нидубер-юсукчи, Гомбо-шальши, Дарке и прочие.

Приглашение гелюнга для наречения имени есть дело доброй воли, если не самолюбия. Нарекаемые имена берутся из общего тибетского или монгольского лексикона и имеют качественное прилагательное, редко существительное значение. Таковы, например, мужские имена: Бадма, правильнее Падма (белая водяная линия Nelumbium speciosum), Церен (долголетний), Саго (добросердечный), Ледже (покорный) — и женские: Бальчжерма (мать милосердия), Улючжи (прекрасная), Серен-герюль (светло прохладная), Джочже (малая) и проч. Что же касается калмыка-отца, то он никогда не ломает головы, когда приходится дать имя ребенку. Попадется ли ему в то время на глаза кинжал, он сына нарекает Кинжалом. Заметит ли красноту в лице младенца — он его называет «Улан» (красный). Вспомнит ли знакомого мужика Николая, у которого когда-то скотину пас, — и сыну дает такое имя. Многие калмыки носят поэтому русские имена: Василий, Трошка (Трофим), Адрион (Родион) и прочие. Мало того, мы знаем калмыка, который носит русское женское имя, например, Аниська Мумаев; и другого, принявшего русскую фамилию за имя, например, Лапин Опогинов. Поэтому если буддисты не придают именам религиозного значения, то они имеют значение прозвища или просто клички — не более.

По-видимому, буддисты более придают важности обряду положения ребенка у подножия бурханов, причем стараются дать ему стоячее положение, что с помощью люльки или лубка нетрудно. Этим, как объясняют гелюнги, новорожденный поручается под защиту и покровительство Бога; а стоячее положение ребенка знаменует, что и он хорошею и добродетельною жизнью может достигнуть вечного блаженства и, освободившись чрез перерождение от матери, соединиться с божеством, источником разума (Буддою), подобно тем, которых представляют изображения бурханов, сделанные тоже в стоячем виде.