Чтение онлайн

Но иногда ему удавалось поймать то, на что он охотился, — что бы это ни было. И тогда он, словно ураган, словно хищник на жертву, обрушивался на бумагу и принимался выводить на ней какие-то непонятные знаки. После этого он откидывался назад и созерцал добычу.

Иногда я видела, как Дедушка, забравшись на невысокий холм неподалеку от сада, смотрел на дом. Но я никогда не осмеливалась у него об этом спрашивать.

В последнее время мне стало трудно засыпать. Причина моей бессонницы не в погоде, необычайно теплой и душной по ночам. Часто я лежу в темноте и смотрю на черное пространство под сводом крыши и стараюсь не думать о детях паучихи, которая живет в комнате моего мужа.

Иногда, лежа без сна в постели, я придумываю наряды для приемов при дворе. Вернусь ли я когда-нибудь в столицу, к обязанностям фрейлины старой принцессы? Если у ее дочери (которая недавно вышла замуж за Фудживара) родится ребенок, я надену белое. Конечно же, белое, а что еще: по таким случаям полагается надевать только белое. Но тогда все фрейлины будут выглядеть одинаково. И для белого платья не понадобится мое умение красить ткани, которым я славлюсь. Итак (размышляю я, смотря в черноту над головою), может, тогда вышивка? Белыми нитками по белой парче? Или серебряными нитками вышить толстые швы? Сложные манжеты на китайском жакете? Или простой манжет?

Но иногда я не могу лежать спокойно. Я осторожно переступаю через тела моих спящих служанок, дохожу до экрана и отодвигаю его. Я смотрю на свой маленький садик, где растут глицинии, но иногда обращаю внимание на большой сад с его прудами, деревьями и тенями. Там находятся комнаты моего мужа. Обычно я вижу теплый тусклый свет от лампы через бумажные окна и мечтаю о том, чтобы он пришел ко мне, остановил мои кружащиеся словно в лихорадке мысли. Но он не приходит…

Я чувствую себя странно свободной в такие минуты. Я всегда старалась правильно себя вести, быть услужливой, вежливой, обходительной, умной, нежной и элегантной. Но теперь, когда я так одинока, я могу наконец стать самой собой. Есть только я. И я свободна от требований ко мне других людей, от их ожиданий, мечтаний и обид.

Но я так одинока! Без ласки я чувствую себя потерянной. Поэтому я просто стою и смотрю на ночное небо, звезды, облака. Я чувствую себя такой непрочной, как легкая дымка, которая может исчезнуть от легкого дуновения ветерка…

Возможно, мой муж чувствует себя так постоянно. Я не представляю, как он может влачить столь жалкое существование. Мой правильный образ жизни ограждает меня от этой боли.

Сегодня мой сын играл в саду. Песок вокруг лунного камня не показался мне грязным, но слуги решили иначе, собрали его и унесли мыть в озере. Они лили на него воду ведро за ведром, пока песок не стал вновь серебристым, а вода, вытекающая из лотка, — прозрачной. Мой сын увидел эти маленькие островки мокрого песка и решил строить горки и выкладывать их рисовыми зернышками. Потом он приступил к посадке вареного риса в землю — каждое зернышко в отдельную ямку. А садовники терпеливо ждали, пока молодой хозяин закончит играть, чтобы раскидать этот песок туда, где он должен быть.

Я всегда был человеком слов. А разве мы все не такие? Слова — это то, что помогает нам добиться высоких чинов при дворе или соблазнить благородных дам. Мы с детства учимся выводить красивые иероглифы. Мы внимательно изучаем запрещенные кана-тексты чьих-то любовных записок, прилежно учим китайский язык, готовимся к экзаменам по философии. Затем мы учимся правильно писать красивые стихи и острые каламбуры. Слова определяют нас. Они определят и этот момент: моего сына, сажающего рисовые зернышки в песок.

Я окунаю в чернильницу кисточку из шерсти волка и держу ее над бумагой в ожидании слов, образов. Стихотворение будет о моем сыне, о его неутомимом любопытстве, нашем пребывании здесь, о пустой норе под моей комнатой.

Но писать — это как пытаться рукой разгладить рябь на воде: чем больше стараешься, тем более неспокойной она становится.

Мои чернила высохли на кисточке, я рассердился, промыл ее водой и встал из-за столика для письма.

Однажды вечером Йошифуджи оставил свои листки бумаги на веранде. Моя Мать убежала. Дедушка поймал белку, съел ее и теперь дремал в нашей норе.

— Пойдем, — сказала я Брату. — Мы должны это увидеть.

— Что? — спросил он осторожно. — Хозяин…

— В доме, — презрительно фыркнула я. — Уже поздно. Нам нечего бояться. Неужели ты не хочешь увидеть, чем он там все время занимается?

— Хочу, но…

Я зарычала на него, и он замолчал. Я подтолкнула его к широким деревянным доскам. Все экраны были задвинуты, но я слышала ровное дыхание Йошифуджи. Он спал.

Я подползла ближе к низкому деревянному столику. От него слабо пахло высохшей грязью. Капельки чернил остались на ровной поверхности. В маленьком горшочке стояли кисточки. Несколько листов упало на доски, но большая часть была разбросана по столу. Серебряные, слепяще-белые, ярко-красные кусочки бумаги были заляпаны чернилами. Их узор был так же непонятен, как рисунок на крыльях мотылька. Это казалось бессмысленным.

— Здесь должно быть что-то еще, что-то большее, — разочарованно выдохнула я.

Брат понюхал лист:

— Пахнет им. Это способ метить территорию?

— Чтобы разрисовать весь лист, понадобится целый день. К тому же это не моча — запах не будет держаться слишком долго. То, что он здесь нарисовал, уже не пахнет им.

— Тогда зачем он тратит столько времени на это?

— Посмотри сюда. — Брат встал лапой на маленький листик бумаги, такой белый, что он почти светился в темноте, а чернильные пятна казались дырами на ее сверкающей поверхности. Мазки не были плоскими, как мне казалось сначала. Они придавали бумаге глубину.

Такое часто происходит с людьми, у этого есть название: сатори— когда вдруг как бы заново видишь некоторые вещи. Со мной это случилось впервые. Я как будто посмотрела сквозь бумагу, вглубь теней. И увидела картинку.

Две молодые лисы, едва скрытые за подстриженной травой около большого камня: одна лежит на боку, свесив язык, и часто дышит, изнемогая под полуденной жарой; другая сидит прямо, навострив уши, куда-то сосредоточенно смотрит.

— На этой бумаге лисы, — выдохнула я. Шерсть на боку лисицы спуталась там, где она только что чесалась. У лиса на морде неровная белая полоска. Ветер ерошит их шерсть, выставляя напоказ подшерсток. Я понюхала бумагу: она пахла чернилами и едва уловимо — рукой Йошифуджи. Это были всего лишь следы кисточки на бумаге.

— Это мы сегодня днем, — предположил Брат, и от страха у него шерсть на спине встала дыбом.

— Нет, — сказала я неуверенно. А что если это действительно мы? Глаза лисицы — мои глаза — блестели. Наклонившись ближе к листку, я увидела маленькую высохшую капельку чернил — зрачок, и небольшое незакрашенное пространство посередине — блик.

Что это значило? Как мы могли быть одновременно на бумаге и здесь, на веранде? А что если каким-то непостижимым образом чернила и бумага — это тоже мы? Маленькие черные точки рассыпаны над головами лис… Сегодня днем было много мух.