Чтение онлайн

Когда нет никаких запретов, я принимаю ванну, мою голову. Стригу ногти.

Онаге нравится переплетать листки лентами, хотя мне это занятие кажется утомительным.

Мы раскладываем платья, в соответствии с сезоном и нашими предпочтениями.

Мы делаем цветы из цветной бумаги.

Ухаживаем за садом.

Читаем моногатари– сказки. Иногда я мечтаю быть одной из героинь старых сказок.

На самом деле, несмотря на весь этот список занятий, моя жизнь не кажется такой уж увлекательной. Но это то, чем я могу заниматься в тех обстоятельствах, в которых оказалась.

Я проспала остаток дня, когда вернулась домой, и весь следующий день тоже. Я ничего не ела — даже тогда, когда Брат принес мне половину кролика. Я была так слаба, что едва могла выбраться из норы, чтобы оправиться и попить воды из ближайшего озера.

На вторую ночь Брат пошел за мной на маленькую полянку рядом с озером. Было темно, накрапывал дождь.

Он пригнулся к земле позади меня, в то время как я лакала бледно-зеленую воду.

— Ты заболела?

— Возможно.

— Дедушка говорит, что да. Но это не та болезнь, которой мы можем от тебя заразиться.

Я пила.

— Что произошло? Тебя ранили?

— Нет.

Я закрыла глаза и почувствовала прохладную пену на моих губах.

— Сестра! Скажи мне, что происходит! Как ты думаешь, как я себя чувствую, когда ты такая, как сейчас, потерянная?

Брат говорил и другие невыносимые вещи. Наконец он ушел. Я услышала, как шелестит трава. Стало совсем темно и на удивление холодно. Воздух сгустился, и образовался туман. Он был такой плотный, что я почти ничего не могла разглядеть. Но вверху я видела небо, темное, как печаль, и тонкий месяц луны. Я задрожала.

Я могла умереть. Я не понимала, как и почему, но я чувствовала это всем своим существом. Я знала, как пахнет смерть. Я достаточно часто убивала, чтобы знать. К тому же я помнила двух своих братьев: они были — и вдруг их не стало. Все очень просто. Я никогда не задумывалась о том, что нечто подобное может произойти со мной. И как это будет. Я старалась не думать о насмешках лунных лис — я вообще старалась ни о чем не думать.

Какое-то животное подкралось к кустику разросшейся травы и перебежало от него по короткой траве ко мне. Оно тяжело упало на землю позади меня и вздохнуло.

— Итак, — сказал Дедушка. — Ты пошла за ним, и что-то случилось.

— Да, там был нож… — Я запнулась, но потом слова полились из меня: собака и запах Кая-но Йошифуджи, когда я спала рядом с ним, нож и мой побег. Я снова плакала. Наверное, это было все, на что я тогда была способна.

— Это порез. — Он ткнулся носом в мою рану на плече, которая была почти не заметна под шерстью. — Это не страшно. Итак.

— Это не все. Он позволил им сделать это, ударить меня. Он не сделал ничего, чтобы защитить меня.

— И что?

— Но я люблю его!

— Ты — лиса. Животное.

— Что это значит? — спросила я.

— У вас нет ничего общего. С какой стати он будет любить тебя?

— Если мы такие разные, тогда почему я могу любить его?

— Иногда любовь — это на самом деле лишь любопытство. Преувеличенный интерес к другому.

— Он рисовал нас, — сказала я медленно. — Может, он нас любит? — У меня заболело в груди, когда я подумала об этом.

Он фыркнул.

— Если люди вообще умеют любить. Мы, лисы, знаем, что такое любовь. Но он? Мы лишь очередная вещь, которая его заинтересовала.

— Было еще кое-что, — сказала я, — когда я убегала. Я пришла к людскому месту — храму. И там были лисы. Они были сделаны из лунного света, они не имели запаха и говорили мне странные вещи.

— Ты видела их, — грустно сказал Дедушка.

— Ты тоже видел их?

— Когда я был молод, как ты. Да. Это лисы Инари.

— Они сказали мне, что Инари — это бог.

— Человеческий бог. Или богиня? Похоже, даже люди не знают этого. Он покровительствует всему — растениям, полям, урожаю.

— Почему они пришли ко мне?

— Кто знает? — огрызнулся он. — Почему ты у них не спросила об этом?

У меня не было на это ответа.

Иногда утром не хочется вставать. Зачем: все равно моя жизнь останется такой же, какой она была, когда я засыпал прошлым вечером. Зачем просыпаться? Зачем одеваться, завтракать, вести бессмысленные вежливые беседы, писать искусственные стихи? Ничто не изменится за ночь.

Когда меня одолевают подобные мысли, я предпочитаю сон бодрствованию и с радостью засыпаю снова. Во сне я держу свои сны крепко в руках. Они как невиданная рыба, которую я поймал в мутном пруду, такая красивая, что я плачу над ее переливающейся чешуей и ее полупрозрачными плавниками, так похожими на веера. В мой сон врываются чьи-то голоса, рыба выскальзывает у меня из рук и с плеском падает в пруд, в котором я ее поймал. Я тянусь за ней, стараюсь остаться во сне, но просыпаюсь.

Мне часто снится один и тот же сон. Снова и снова я клянусь себе, что запомню его. Но, просыпаясь, могу вспомнить лишь обрывки: какой-то запах, чей-то голос, звонкий, как колокольчик; или нежную кожу женщины, более нежную и ароматную, чем лепесток вишни, или какой-то странный белый свет, падающий мне в глаза.

Мое путешествие к храму Каннон напомнило мне сон, который я никак не могу вспомнить. Я помню какие-то отрывки: поле, заросшее голубыми васильками, в котором редкая зеленая трава утопала, как в глубоком озере. Поле с молодыми ростками риса, которые колыхались на ветру, как мокрый шелк, вывешенный на солнце сушиться.

В первую ночь моего пути ко мне в палатку забралась лиса. Наверное, она уснула рядом. Мои слуги спугнули ее до того, как могло случиться что-то опасное. Я знаю, что мне это не приснилось, что это было на самом деле — даже спустя неделю Хито, вспоминая об этом, волновался. Но все же это казалось нереальным, словно кошмарный сон.

Храм Каннон казался мне еще менее реальным, чем спящая у моего сердца лиса.

Несколько лет назад какие-то монахи из столицы вырезали статую Каннон из кипарисового дерева, бросили ее в океан и поклялись построить храм на том месте, куда волны вынесут эту статую. Странная у них была манера поклоняться богине: бросили в море, как будто она сплавный лес или рыбацкая лодка. Ее ведь могло прибить к Северному острову или разбить в щепки о прибрежные камни. Или даже унести в Корею. Но, видимо, у монахов была сильная и трогательная вера в то, что статуя останется в цивилизованном мире.